Я допил чай.
— Свобода — это не просто ходить где хочешь. Свобода — это когда внутри тихо. Когда ты можешь закрыть глаза и не спорить с собственной совестью.
Он ничего не ответил. Только кивнул так, будто услышал не совсем то, что ожидал.
В ту ночь я впервые решился открыть мамино письмо.
Я носил его с собой с того самого дня, когда Нина Павловна передала мне конверт. В машине, в доме Сергея, у сердца, рядом с фотографией. Оно пережило со мной все. Но я боялся прочитать его раньше. Боялся, что мамины последние слова разорвут меня на части, пока во мне еще кипела ненависть.
Теперь ненависть ушла вглубь. Не исчезла совсем — такое не исчезает. Но больше не командовала мной.
Я достал конверт из-под подушки. Бумага была чуть помята, края стерлись. На лицевой стороне — мое имя, написанное ее рукой. Аккуратно, привычно, только буквы местами дрожали.
Я осторожно вскрыл конверт.
Внутри лежал обычный тетрадный лист. Мамина рука, мамин почерк, мамина боль, спрятанная между строк.
Я читал медленно.
Не стану пересказывать это письмо полностью. Оно принадлежит только нам двоим. Но скажу одно: в нем не было жалоб.
Ни слова о том, как ей тяжело. Ни упрека, что я не рядом. Ни просьбы отомстить. Ни обвинений.
Она писала обо мне.
Просила держаться. Не сломаться. Дождаться свободы. Найти Ларису. Начать жить заново, если получится. Она до последнего думала не о себе, а обо мне.
В конце было несколько коротких слов. Простых. Таких, какие может написать только мать.
Я успел прочитать их до того, как первая за много лет слеза упала на лист и расплылась темным пятном по чернилам.
Я не стер ее.
Пусть останется.
Я сложил письмо, вернул в конверт и спрятал рядом с фотографией. Потом лег на жесткий матрас и закрыл глаза…
