Зимой Мирослава стала приезжать в архив каждые две или три недели. Снимала простой номер в небольшой гостинице: кровать, стол, шкаф и окно во двор. Утром к открытию уже сидела в читальном зале. Кирилл Степанович работал с юридическими фондами и межевыми делами, она просматривала протоколы, старую переписку и личные дела служащих. В обед они ели принесённые бутерброды и негромко обсуждали находки.
Особенно помогала заведующая залом Людмила Иосифовна, знавшая архив почти наизусть. Она видела, что посетители не охотятся за сенсацией, а пытаются восстановить семейную историю, и доставала коробки, не отражённые в старых каталогах. Однажды принесла подшивку местной газеты. В ней обнаружилась короткая заметка о «справедливом перераспределении» земель возле села. Статья уверяла, что прежние владельцы добровольно согласились на новые границы. Под заметкой стояла дата, когда Демьян Савельевич уже направлял вторую жалобу.
Большинство дней не приносило ничего. Мирослава часами перелистывала ведомости, в которых фамилия Черненко не встречалась ни разу, возвращалась в гостиницу с сухими глазами и серой пылью на пальцах. Иногда нужное дело оказывалось выданным под другим названием, иногда коробка была неполной, а однажды целая неделя ушла на документ, оказавшийся копией уже известной бумаги. Кирилл Степанович предупреждал: архивный поиск состоит главным образом из тупиков.
Она училась терпеть и здесь. Не позволяла надежде превращать каждую пометку в доказательство, перепроверяла даты, отделяла семейные рассказы от подтверждённых сведений. Вечерами переносила записи в таблицу и отмечала связи разными цветами. Постепенно разрозненные листы складывались в последовательность: запрос деда, внезапное изменение плана, акт с несовпадающей датой, передача участка и молчание учреждений. Правда не лежала готовой в одной папке. Её приходилось собирать из следов, которые по отдельности казались почти незначительными.
В архив по средам приходил Филипп Артемович, бывший секретарь местной администрации. Теперь он писал воспоминания и часто работал за соседним столом. Услышав фамилию Черненко, старик вздрогнул. Людмила Иосифовна познакомила их, и он предложил поговорить в чайной напротив.
Долго смотрел на снег за окном, прежде чем начать:
— Мой отец был писарем в селе в те годы. Он видел всю историю и до смерти называл её самым чёрным делом своей службы. Подписывал бумаги, понимал, что они составлены неправильно, но боялся. Человек, проводивший передел, получил деньги от Левченко. Это знали многие, только доказать никто не мог.
Филипп Артемович назвал имена, объяснил, кто приносил документы и как менялись планы. Главное, он вспомнил молодого нотариуса Захара Ильича Ткаченко. Тот отказался заверять один из актов, заметив несовпадение дат и очевидно подделанные подписи. За непокорность его отстранили от должности, после чего бумаги провели через более сговорчивого служащего.
— Он жив, — добавил Филипп Артемович. — Очень стар, но память ясная. Скажите, что пришли от меня. Он поймёт.
Через неделю Мирослава и Кирилл Степанович постучали в дверь скромной квартиры. Открыл им сгорбленный седой мужчина с удивительно ясными голубыми глазами. Рядом находилась его внучка, помогавшая деду по дому. Услышав фамилии Черненко и Левченко, Захар Ильич пригласил гостей войти.
— Я ждал, — сказал он. — Столько лет ждал, что кто-нибудь придёт. Уже думал, правда никому не понадобится.
Юрист установил диктофон, и старик начал рассказывать. Он говорил чётко, называл даты и номера документов. Помнил, как служащий принёс готовый акт передачи угодий Левченко; как подписи Демьяна Савельевича и Соломии Петровны выглядели детской имитацией; как печати поставили задним числом. Захар Ильич отказался заверять акт. Через два месяца его отстранили, а молодая Галина Остаповна при случайной встрече посоветовала не вмешиваться в чужие дела, если он хочет спокойно жить.
Запись продолжалась почти три часа. В конце старик устал, но попросил не выключать устройство.
— Доведите всё до суда. Мне осталось немного, и я хочу успеть узнать, что не зря тогда отказался.
Мирослава опустилась рядом с его креслом и осторожно обняла сухие плечи.
— Мы доведём. Обещаю.
Павел Миронович помог пригласить независимого эксперта Николая Романовича Гайдука. Четыре месяца тот исследовал чернила, почерки, бумагу, печати и последовательность нанесения записей. Заключение занимало десятки страниц. Вывод был однозначным: подписи супругов Черненко в согласительном акте выполнил посторонний человек, а часть дат и отметок внесли позже.
Кирилл Степанович собирал несколько комплектов документов: для суда, для страховой копии и для собственного архива. Он готовил иск о признании передачи недействительной и восстановлении прав наследницы. Мирослава следила за каждым листом. Ей было важно не оставить противнику ни одной возможности назвать дело эмоциональной местью обиженной сироты.
В один из таких дней в её контору пришёл сухощавый мужчина лет пятидесяти в потёртой куртке. Представился Петром Андреевичем Куликом и сказал, что двенадцать лет работал в «Тихой Долине» скотником и полевым бригадиром. Богдан уволил его за отказ списать больной скот как погибший при вымышленном несчастье.
— Я не за деньгами пришёл, Мирослава Даниловна, — произнёс он. — Я помню вас девчонкой. Если вы действительно собираетесь вернуть правду, помогу чем смогу. На ферме сейчас такое творится, что больно смотреть.
Мирослава устроила его сторожем на экспериментальную площадку, но платить за сведения он отказался. Пётр Андреевич стал время от времени приносить новости. Благодаря ему она узнала, во что Богдан и Лариса превратили хозяйство. Деньги уходили на городские квартиры, дорогие машины и поездки. Работники месяцами ждали зарплаты, техника ломалась, урожай оставался в поле, поставщики больше не давали горючее в долг. Несколько банков потребовали вернуть кредиты.
Галина Остаповна к тому времени тяжело болела. Она почти не ходила, путала людей и временами звала девочку, которую когда-то позволила выгнать. Богдан и Лариса делали вид, что не слышат. Юристы предупреждали семью: если долги продолжат расти, ферму выставят на торги.
Мирослава выслушивала Петра Андреевича без радости. Падение Левченко лишь подтверждало слова Павла Мироновича: дело, построенное на чужой боли, разрушается изнутри. Но однажды пришла новость, после которой ожидание закончилось. Банк начал процедуру взыскания, и «Тихую Долину» решили продать на публичных торгах…
