— Не знаю.
— Знаешь, — сказала она. — Просто боишься сказать вслух, потому что если скажешь, надо будет идти. А идти страшно.
Я смотрела на жёлтый абажур.
— Я три года отстраняла от себя это, — сказала я. — Я специально не думала о том, что умею делать, потому что если думать, становится больно: всё это есть, а применить негде.
— А теперь есть где?
— Теперь есть где.
— Ну так в чём вопрос?
— Я не уверена, что у меня получится. Три года — это три года. Руки не те, голова отвыкла. Если я ошибусь, это не гайка в механизме, это человек.
Тётя Вера посмотрела на меня долго, потом сказала просто:
— Наташа, ты три года назад здесь появилась. Городской человек. Ни огорода, ни кур, ни понятия, как печку растопить. И ничего. Справилась. Потому что не привыкла бросать то, за что взялась.
Она помолчала.
— А тут то, что ты умеешь делать всю жизнь. Лучше многих умеешь. Ты вправду сомневаешься?
Я не ответила.
— Езжай, — сказала тётя Вера. — Только пирог доешь сначала.
Утром я пришла к Северову в начале девятого, до начала своей смены.
Дмитрий Олегович был уже здесь, сидел в углу с планшетом, кивнул мне без лишних слов.
Северов выглядел лучше: краска вернулась, взгляд стал чётким.
Он явно был из тех людей, которые болеют с раздражением, будто тело их подводит, и при первой возможности начинают брать себя в руки.
— Я согласна, — сказала я с порога.
Он не сказал «отлично» и не расплылся в улыбке. Просто кивнул, деловито, как человек, который ожидал именно этого.
— Хорошо.
Пауза.
— Условия, — сказала я. — Сначала я хочу понять, что именно с вашей дочерью. Подробно. Все снимки, все выписки, все протоколы операций. Я должна сама разобраться, не с чужих слов.
— Дмитрий Олегович привезёт сегодня.
— Второе. Мне нужно время. Не меньше месяца. Восстановить форму, поработать руками, вспомнить. Я не встану к столу, пока не буду уверена.
— Разумно.
— Третье. Если я посмотрю документы и пойму, что не смогу, я вам скажу прямо. Без обещаний и без утешений.
— Именно это мне и нужно, — сказал он.
— И четвёртое.
Я немного помолчала.
— Я не знаю, куда именно возвращаться. Я три года не в профессиональном поле. Где я буду оперировать, в рамках какой структуры — это нужно решить.
— Это моя забота, — сказал Северов. — Вы определитесь с тем, можете ли вы сделать операцию. Остальное я беру на себя.
Я смотрела на него.
В этом человеке было что-то, чему я не сразу нашла название. Не самоуверенность обеспеченного человека, который привык покупать решения. Скорее спокойная убеждённость человека, который знает, что в его силах, и не берётся за то, чего не может.
Он не обещал мне золотых гор. Он говорил о конкретном деле конкретными словами.
Мне это понравилось.
— Договорились, — сказала я.
Дмитрий Олегович принёс документы в тот же день после обеда. Толстая папка плюс флеш-карта со снимками.
Я взяла её к себе в процедурный кабинет и в перерыв между приёмами начала читать.
Девушку звали Александра. Двадцать семь лет. Авария два года назад. Лобовое столкновение. Она была на пассажирском сиденье.
Первичная травма: множественные переломы рёбер, контузия лёгкого, повреждение позвоночника в грудном отделе.
Три операции. Две здесь, одна за границей. Последняя — восемь месяцев назад.
Итог лечения, если читать между строк выписок: она ходит, живёт, работает.
Но есть последствия. Спаечный процесс в плевральной полости справа после контузии лёгкого и первичной операции. Это давало хроническую боль, ограничивало дыхание, снижало качество жизни.
В зарубежной клинике предложили операцию, но сказали прямо: риски высокие из-за особенностей анатомии после предыдущих вмешательств.
Местные хирурги, к которым обращался Северов, один за другим отказывались. Не потому, что не умели в принципе, а потому, что этот конкретный случай был неудобным.
Много рубцовой ткани, непредсказуемая анатомия, высокий риск осложнений.
Я читала медленно. Смотрела снимки на телефоне. Дмитрий Олегович прислал их в хорошем разрешении.
Это была торакальная хирургия. Моя специализация.
Именно такие случаи я любила. Не простые, не учебниковые, а те, где нужно думать, где каждый раз по-другому, где стандартный подход не работает.
Я закрыла папку. Посмотрела в окно.
Шанс был. Небольшой. Но был. И я его видела.
Следующие три дня я работала в процедурном кабинете, как обычно. Уколы, капельницы, приём.
Северов поправлялся. Борисенко обходил меня стороной. Буквально. Я видела, как он меняет траекторию в коридоре, завидев меня.
Это не было страхом. Скорее временным перемирием человека, который ещё не решил, что думать.
На третий день, в пятницу, Северова выписали. Состояние было хорошим. По меркам того, что с ним произошло, он восстанавливался удивительно быстро…
