— Дом за городом. Там тихо. Никому мешать не будешь.
Всю ночь я не сомкнул глаз. Думал о Валентине. О том, что бы она сказала, увидев, во что превратился наш старший сын. И странным образом воспоминание о ней не сломало меня, а укрепило.
Я сказал себе: больше я не позволю вытирать о себя ноги.
На рассвете Артём уже ждал у машины.
— Поехали, отец. Пора.
Он вёл машину молча. Город остался позади, дорога становилась всё пустыннее. Я смотрел в окно и слушал гул двигателя. Эта тишина была тяжёлой, как перед приговором.
— Куда ты меня везёшь? — спросил я.
— Увидишь. Место спокойное. Там тебя никто не потревожит.
Он не смотрел на меня. Говорил так, как говорят о старой вещи, которую собираются вынести из дома.
Ехали долго. Наконец машина остановилась у заброшенного участка. Дом стоял перекошенный, с облезлой краской, ржавой калиткой и выбитыми окнами. Даже снаружи чувствовался запах сырости.
Артём открыл багажник, достал мою небольшую сумку и поставил на землю.
— Приехали.
— Ты правда оставишь меня здесь?
— Да. Здесь тебе будет лучше. Я больше не могу с тобой возиться.
Он сказал это спокойно. Без злости. И от этого было ещё страшнее.
Перед тем как сесть обратно в машину, он бросил:
— Не звони мне. Не ищи. Прими, что теперь это твоё место.
Машина сорвалась с места и исчезла в пыли. Я остался один.
Внутри дома было темно и сыро. Стены покрылись пятнами, окна зияли пустыми рамами, в углу лежал старый матрас. В тишине слышно было, как где-то капает вода. Мне показалось, что сын привёз меня не в дом, а в живую могилу.
Первые дни были мучительными. Еды почти не было. Я ходил в ближайший посёлок за хлебом и простыми консервами на те деньги, что случайно остались при мне. Спал плохо. Каждый треск доски заставлял думать, что крыша рухнет мне на голову.
По утрам холод пробирал до костей. Иногда я ловил себя на мысли, что могу умереть здесь, и никто даже не узнает.
Но вместе с болью во мне поднималось другое чувство. Гнев. Не крикливый, не слепой, а глубокий. Я злился не только на Артёма, но и на себя — за то, что слишком долго позволял ему унижать меня.
Вечерами я разводил маленький костёр, чтобы согреться, и смотрел на свои руки. Старые, иссечённые шрамами, с узлами вен. Эти руки строили дороги, кормили семью, держали умирающую жену. Разве они могли быть бесполезными?
