Ночью третий барак дышал, как большое больное животное. Восемь десятков людей ворочались на шконках, кашляли, скрипели досками, шептались, кто-то тихо всхлипывал, стараясь спрятать это в подушку. Иногда кто-то молился без слов, одними губами. Здесь и слезы, и молитва считались слабостью, поэтому оба занятия требовали осторожности.
Я лежал на втором ярусе и смотрел в потолок. На побелке шли трещины, которые в тусклом свете складывались в подобие карты: реки, границы, пустые земли, где не было ни одного названия. Я думал о том, что если ничего не изменится, мне предстоит провести здесь годы. Годы в цеху, в очередях, в запахе мокрой ткани, хлорки и дешевой еды. Годы под чужим именем, с чужой биографией, в тишине, которую сам же выбрал ради выживания.
Но тишина уже начала трескаться.
Часа через два после отбоя у окна заговорили двое. Один голос принадлежал Седому. Второй был молодой, ломкий, испуганный. Позже я узнаю его владельца — девятнадцатилетнего Павла Черняка. Тогда для меня это был просто парень, который пытался говорить тихо и все равно выдавал страх каждым вдохом.
— Князь сказал, скоро одного переведут, — шептал Седой. — Из карантина. Не в наш, вроде в седьмой барак. Тот самый, по делу Богдана. Свидетель.
Молодой помолчал, потом спросил почти неслышно:
— И что с ним?
— До суда он доехать не должен. Пересмотр там какой-то затеяли. Бумаги, адвокат, показания. Нам это не надо.
— А как?..
— Не твоя забота. Сделают тихо. Здесь всякое бывает.
Я лежал с закрытыми глазами и слушал. Имя Богдан мне ни о чем не говорило. Но смысл разговора был ясен. В колонии готовили убийство. Человека еще даже не перевели в жилую зону, а для него уже придумали конец. И люди, обсуждавшие это у окна, были теми же, кто днем смеялся над капустным листом на моем плече.
Можно было попытаться передать услышанное администрации. На бумаге это выглядело бы правильно. В реальности я не знал, кто из сотрудников связан с Князем, кто продает сведения, кто закрывает глаза и кто сам получает часть выгоды. Неправильно сказанное слово могло дойти до Седого быстрее, чем до тех, кто способен остановить преступление. А значит, убили бы не только свидетеля. Начали бы искать того, кто слышал ночной разговор. Я уже жил под именем человека, которого не жалко. Если бы меня нашли с этой правдой на языке, в документах появилась бы еще одна несчастная случайность, и никто не стал бы связывать ее с давней операцией, закрытым делом и чужими погонами.
В ту ночь потолочные трещины перестали быть похожими на карту. Они стали похожи на схему, где каждая линия могла привести либо к спасению незнакомца, либо к моему собственному провалу…
