В четыре утра заброшенный речной док выглядел как огромная ржавая яма на краю города. Груды металлолома чернели в свете редких фонарей, вода у причала пахла тиной и мазутом, старые краны неподвижно торчали над площадкой, будто скелеты давно умерших машин. В центре дока стоял ангар, из которого пробивались музыка, смех и запах сигаретного дыма.
Внутри царила пьяная самоуверенность. На столе валялись пачки наличных, бутылки, тарелки с остывшей едой, карты. Боров сидел в кресле, широко расставив ноги, и пересказывал историю у дороги так, будто выиграл сражение.
— Звонил Дорошенко, — хвастливо бросил он. — Сказал, военные пошумят и проглотят. Их генерал, конечно, лицом был страшный, но что он сделает? На нас бумагу напишет? Мы гражданские. Захотим — сами заявим, что нас армия запугивала.
Один из подручных захохотал.
— Точно, Тарас Ильич. Перед вами и форма не спасает.
Смех разошёлся по ангару, ударился о железные стены. Никто из них не заметил, как снаружи трижды тихо щёлкнул условный сигнал, почти потерявшийся в грохоте музыки.
Потом мир раскололся.
Глухой удар сотряс ворота. Одновременно в тыльной стене вспыхнула короткая вспышка, металл выгнулся внутрь, и в ангар ворвались тёмные фигуры. Светошумовой заряд залил помещение белой вспышкой, дым пошёл густо, быстро, проглатывая столы, деньги, лица и крики.
— Лечь! Руки за голову!
Голоса бойцов были холодными и одинаково спокойными. Бандиты метались, ослеплённые и оглушённые. Кто-то пытался добраться до оружия, кто-то переворачивал стулья, кто-то падал, задыхаясь в дыму. Красные точки прицелов скользили по груди и лбам, заставляя даже самых смелых застывать.
— Дёрнешься — стреляю. На колени!
Сопротивление ломалось за секунды. Бойцы действовали без лишних движений: выхватывали руки, разворачивали к полу, фиксировали пластиковыми стяжками. Крики, ругань, короткие стоны боли — и ни одного выстрела. Через двадцать восемь секунд после входа ангар был взят…
