Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

— Разобрал, — сказал Андрей. — Весной.

— А кружка?

— Какая кружка?

— Щербатая моя.

Андрей посмотрел на неё, потом засмеялся коротко, неумело. Он давно не смеялся.

— Выбросил вместе с сараем.

Он поднялся на крыльцо и открыл дверь дома, посторонился.

— Сарая больше нет, — сказал он. — Заходи в дом.

Оксана стояла у нижней ступеньки, смотрела на открытую дверь, на тёмную прихожую, на полосу солнечного света на полу. Шесть лет она никуда не входила без разрешения. Шесть лет двери перед ней открывали только, чтобы запереть за её спиной.

В этом доме она уже бывала, беглой, на краешке кухонного стула со щербатой кружкой, под тяжёлым взглядом экономки. Но в дом её звали впервые. Она поднялась на крыльцо, остановилась на пороге.

Мгновение, одно долгое мгновение, и вошла.

Телефон зазвонил вечером, когда они сидели на кухне. Две фарфоровые чашки на столе одинаковые. Андрей посмотрел на экран. Оксана видела, как изменилось его лицо. Он снял трубку сразу с первого гудка. — Да, это Олеся. Голос в трубке был тихий, неуверенный.

— Я в Прибрежье, на остановке у поворота. Приехала на автобусе. Можно я? Можно я приеду?

Андрей встал. Оксана видела, как он жал телефон.

— Стой там, — сказал он. — Я сейчас.

Через двадцать минут они поднимались по лестнице на второй этаж. Оксана осталась внизу, у подножия. Это было не её место.

Андрей остановился у белой двери с выцветшей наклейкой-ласточкой на уровне детского роста. Взялся за ручку, рука не слушалась. Семнадцать лет он не открывал эту дверь. Олеся стояла рядом и смотрела на него. Потом положила свою руку поверх его руки, и они открыли дверь вместе.

Комната была маленькая, чистая: жёлтое покрывало на кровати, книжки на полке, на тумбочке стеклянный ночник-грибок с оранжевой шляпкой. Олеся подошла к тумбочке, долго смотрела на ночник, потом протянула руку и повернула выключатель. Грибок зажёгся мягким оранжевым светом, как семнадцать лет назад.

Андрей достал из кармана серебряную ласточку. Зайцева вернула её месяц назад на ответственное хранение. Записку Светланы оставили в деле, а сама ласточка, запаянная заново, снова была целой. Он протянул её дочери на раскрытой ладони.

Олеся взяла её, повертела в пальцах, тёплую от его руки, перевернула, поднесла ближе к оранжевому свету ночника, прочитала вслух, медленно, по слогам, как читают дети:

— Кира, папа всегда рядом.

Она долго молчала, потом подняла на него глаза, мокрые и упрямые, и сказала с лёгкой горечью, почти улыбаясь: