Она поняла, что не отдаст этот ящик, не продаст его и не сбежит. Судьба дала ей шанс не просто выжить, а восстановить справедливость за себя и за того парня из 44-го. Она встала, подошла к окну и, глядя в темноту, где, возможно, уже прятались люди Виктора, прошептала, что война только начинается, и на этот раз победит не тот, у кого больше денег, а тот, кому нечего терять.
Ночь опустилась на деревню тяжёлым влажным одеялом, скрывая очертания заборов и деревьев. Но для Елены темнота была не врагом, а союзником, к которому она привыкла за годы ночных дежурств и месяцы в карцере. Она не стала включать свет, чтобы не превращаться в мишень, и передвигалась по дому на ощупь, руководствуясь памятью тела и инстинктами.
Первым делом она обезопасила периметр, используя то немногое, что было под рукой: разбила пару старых бутылок и рассыпала стекло под окнами, где земля была мягкой, а затем натянула тонкую леску между ножками стульев у входной двери, привязав к ней банку с гвоздями. Это была примитивная сигнализация, которой её научила сокамерница, бывшая домушница, и Елена знала, что любой, кто попытается войти тихо, неизбежно выдаст себя звоном. Она села в кресло в углу комнаты, положив на колени тяжёлую кочергу — единственное оружие, доступное ей сейчас, — и стала ждать, вслушиваясь в шорохи старого дома, который стонал и скрипел, словно жалуясь на свою судьбу.
Время тянулось вязко, и каждый удар сердца отдавался в висках глухим набатом, напоминая ей о тех ночах перед приговором, когда неизвестность была страшнее любого наказания. Около двух часов ночи, когда сон начал было затуманивать сознание, Елена услышала тихий, осторожный хруст ветки под окном кухни. Звук был едва слышным, но в мёртвой тишине он прозвучал как выстрел.
Елена мгновенно подобралась, дыхание её стало поверхностным и беззвучным, а пальцы крепче сжали холодный металл кочерги. Она услышала, как кто-то пробует раму на прочность, пытаясь поддеть шпингалет лезвием ножа или отвёрткой. Елена бесшумно скользнула к стене, примыкающей к окну, и замерла, ожидая момента.
Стекло звякнуло, рама скрипнула, и в этот момент она резко ударила кочергой по подоконнику изнутри, создавая грохот, который в ночной тишине должен был показаться взрывом. Одновременно с этим она крикнула низким, гортанным голосом, что знает анатомию человека лучше, чем кто-либо в этом районе, и что нанесет такой удар хирургической точности, что любой незваный гость пожалеет об этом до конца своих дней, прежде чем успеет опомниться. За окном послышалась сдавленная ругань, топот тяжелых ботинок и звук удаляющегося бега.
Елена не стала выглядывать наружу: она знала, что на этот раз они ушли, испугавшись не столько силы, сколько безумной решимости женщины, которой нечего терять. Утро встретило её серым, безрадостным небом и ощущением песка в глазах, но спать было некогда. Елена понимала, что ночной визит был лишь пробой пера, проверкой её нервов, и что Виктор не остановится, пока не получит компромат.
Оригиналы документов и дневник оставаться в доме не могли, это было слишком рискованно. Она завернула ящик в старое одеяло, положила его в спортивную сумку и вышла к своей машине — старенькому седану, который чудом пережил дорогу сюда. Елена проверила колёса и тормозные шланги — привычка, выработанная паранойей последних суток.
И, убедившись, что всё в порядке, выехала со двора. Она направилась не в местный магазин, а в районный центр — город в сорока километрах от деревни, где надеялась найти работающий копировальный центр и почту. Всю дорогу она смотрела в зеркало заднего вида, ожидая увидеть чёрный внедорожник, но трасса была пуста, лишь редкие лесовозы, гружённые брёвнами с лесопилки Виктора, проносились навстречу, как огромные жуки.
В городе Елена действовала быстро и методично, как хирург во время экстренной операции. Она нашла небольшую фотостудию в подвале торгового центра и заказала три полных комплекта копий всех документов, включая каждую страницу дневника и фотографии. Девушка-оператор смотрела на старые военные бумаги с любопытством, но Елена пресекла вопросы ледяным взглядом, заплатив за срочность двойную цену.
Получив ещё тёплые листы, она разложила их по трём плотным конвертам. Один комплект она отправила заказным письмом своей бывшей коллеге в столицу — единственному человеку, который не отвернулся от неё после суда, с запиской: «Если я перестану выходить на связь, передай это журналистам». Второй комплект она спрятала в камере хранения на автовокзале, оплатив ячейку на месяц вперёд, а ключ приклеила скотчем под сидение своей машины.
Третий комплект, вместе с оригиналами, она решила вернуть в деревню, но спрятать их так, чтобы даже ищейки Виктора не смогли найти. Теперь, когда информация была продублирована, Елена почувствовала себя немного увереннее. Даже если они уничтожат дом или избавятся от неё, правда всё равно всплывёт.
Вернувшись в деревню ближе к обеду, Елена сразу почувствовала, что атмосфера изменилась. Воздух стал плотным от враждебности, словно само пространство отвергало её присутствие. Когда она зашла в дом и попыталась открыть кран на кухне, чтобы умыться с дороги, трубы лишь недовольно зашипели и выплюнули несколько ржавых капель.
Воды не было. Елена вышла во двор к колонке, но и там было сухо. Она поняла, что это не авария, а начало блокады.
Виктор, не сумев взять нахрапом, решил выжить её бытовыми методами, превратить её жизнь в ад, лишив базовых потребностей. Елена усмехнулась, вспомнив, как в колонии они неделями жили без горячей воды и нормального отопления. Если Виктор думал, что отсутствие душа сломает женщину, прошедшую через такие испытания, он был глупцом.
Она достала из багажника пятилитровые бутылки с водой, купленные в городе, и занесла их в дом, мысленно поблагодарив себя за предусмотрительность. Голод давал о себе знать, и Елена, несмотря на риск, решила пойти в местный магазин. Ей нужно было показать, что она не боится и не прячется.
Деревенский универмаг был центром местной вселенной, местом, где обсуждались все новости и сплетни. Когда Елена вошла, звон колокольчика над дверью прозвучал как сигнал тревоги. Разговоры мгновенно стихли, и десяток пар глаз уставились на нее с нескрываемой неприязнью.
Продавщица, грузная женщина с ярко-рыжими волосами и лицом, на котором застыло выражение вечного недовольства, даже не повернула головы в ее сторону, продолжая протирать прилавок. Елена подошла к кассе, выложила на ленту хлеб, консервы и спички, но продавщица смотрела сквозь нее, словно перед ней было пустое место. Елена громко спросила, работает ли касса, на что женщина наконец соизволила ответить, процедив сквозь зубы, что для чужаков товар закончился, терминал сломался, а наличные она не принимает из-за отсутствия сдачи.
В очереди кто-то злорадно хихикнул. Елена поняла, что это приказ Виктора — полная социальная изоляция. Она не стала скандалить, лишь посмотрела продавщице в глаза так, что та невольно отступила назад, и вышла из магазина, оставив продукты на ленте…
