Жена оставила Виктора с сыном, которого он десять лет считал парализованным, но сын потребовал немедленно уйти из дома

Я не сразу понял.

— У себя в комнате? Как?

— Дожидался, когда мама уснёт. Держался за кровать, шкаф, стену. Сперва пытался только приподняться. Потом получалось постоять несколько секунд. А потом я шагнул.

Я смотрел на него, пытаясь представить эти ночи. Сын один, в закрытой комнате, заново учится стоять. Даже меня позвать на помощь он не мог.

— Почему и тогда не рассказал?

— Страшно было.

— Ты боялся меня?

— Нет, папа. Её, — ответил он сразу и сглотнул. — Однажды она вошла без предупреждения. Я поднимался возле кровати, едва успел упасть обратно. Не знаю, заметила она или нет. Но после этого лекарства стали сильнее. Два дня я почти ничего не помнил.

Тошнота подступила к горлу.

— А Лариса сказала мне, что тебе резко стало хуже.

— Знаю. Я слышал, как вы об этом говорили.

Я снова сел. Свою постоянную занятость я все эти годы считал жертвой ради Максима: на лечение требовались деньги, значит, надо больше работать. Постепенно привык, что Лариса понимает его состояние лучше меня.

Впервые я подумал, что, возможно, именно этого она и хотела. Чтобы я отсутствовал, зарабатывал, приносил деньги и не спрашивал, что происходит дома.

— Ты ведь просил пригласить другого врача, — вспомнил я.

Максим несколько раз кивнул.

— Лариса сказала мне, что ты нервничаешь, цепляешься за любую надежду.

— Стоило потребовать второго мнения — мне увеличивали дозу. Потом несколько дней трудно было даже говорить. А тебе мама сообщала об ухудшении.

Я закрыл глаза. Эти периоды я помнил, как помнил и то, чем Лариса останавливала меня.

— Витя, не беспокой его без нужды. Ему отдых необходим, Гончар за всем следит. Ты своими разговорами только расстроишь его.

За десять лет расстояние между мной и сыном росло понемногу. Я позволял Ларисе отодвигать меня, утешаясь тем, что на мне другая обязанность, ничуть не менее важная.

— Я жил как пленник, — сказал Максим. — Только понял это не сразу.

Его голос изменился: впервые страх уступил в нём место злости.

— Самостоятельно выйти из дома я не мог, — продолжил Максим. — Пользоваться деньгами нормально — тоже. Позвать другого специалиста так, чтобы мама не узнала, было невозможно. Она даже телефон время от времени проверяла: говорила, что интернет меня утомляет. И всё это называлось заботой.

Я поднял взгляд.

— Гончар сознательно в этом участвовал.

— Что именно ему было известно на каждом этапе, я доказать не могу. Но назначения делал он. И прежде чем менять лечение, мама обсуждала с ним каждое улучшение.

За это уточнение я ухватился. Нельзя было подменять доказательства предположениями, как бы убедительно всё ни выглядело.

— Из лекарств у тебя что-нибудь осталось?

— Дома есть упаковки. Большую часть мама держит отдельно. Рецепты, может быть, у неё, может, у Гончара.

— Названия ты видел?

— Иногда. Но в последние годы часть таблеток она приносила без заводской упаковки.

Я медленно выдохнул.

— Тогда дело принимает другой оборот.

Максим принялся расстёгивать манжету.

— Не всё ещё рассказал.

Он поднял рукав выше локтя. На внутренней стороне предплечья осталось множество следов уколов — давних и сравнительно недавних. Одни почти стёрлись, другие были хорошо различимы. У меня будто всё оборвалось внутри.

— Откуда это?

— Дополнительная терапия, как мама её называла.

Я наклонился ближе.

— Кто колол?

— То она, то Гончар.

— Что вводили?

— Не знаю.

— Ты спрашивал?

— Конечно спрашивал. Отвечали: для нервной системы, для мышц. — Он опустил рукав. — После некоторых уколов я почти сутки не мог соображать нормально.

Несколько секунд я смотрел на ткань, скрывшую предплечье. Ярость поднималась во мне, но поддаться ей сейчас я не позволил. Если хотя бы половина сказанного Максимом верна, дело гораздо серьёзнее семейной ссоры или попытки отнять деньги при разводе. Эта система действовала годами; против неё нужны были факты.

Я осторожно положил руку ему на плечо.

— Почему ты именно сегодня решился показать мне, что можешь встать?

Максим задумался.

— Понял, что ждать уже нельзя.

— После ночного разговора?

— Да. — Он немного помолчал. — Я поздно проснулся. Мама стояла с телефоном в коридоре, возле кабинета. Думала, лекарства подействовали и я сплю.

— Что ты разобрал?

— Твоё имя. Про счета, имущество, медицинские заключения. Потом сказала, что после выходных всё решится, а ты ничего изменить уже не сможешь.

— Кому она это говорила?