Жена оставила Виктора с сыном, которого он десять лет считал парализованным, но сын потребовал немедленно уйти из дома

— Мне казалось, это последствия травмы.

— Мама так тебе и объясняла. Стоило мне начать говорить об улучшениях — ты слышал от неё именно это.

Я опустил глаза.

— Но одними разговорами дело не ограничивалось, — продолжил Максим. — Хуже всего были лекарства.

— Какие лекарства? — Я медленно поднял голову.

Он ответил не сразу.

— Как только улучшение становилось заметным, Гончар назначал внеочередной осмотр. Сообщу, что пальцы двигаются или мышцы чувствую, — он почти тут же приезжает. Потом они с мамой надолго уходят в коридор. Возвращаются и говорят: лечение нужно менять.

— Что меняли?

— Дозировку.

У меня похолодела спина.

— Дозировку чего?

— Точно не знаю до сих пор. — Максим провёл ладонью по лицу. — Мама говорила: поддерживающая терапия, без неё начнутся спазмы, воспаление, другие осложнения. Гончар со всем соглашался. Я верил им. Мне тогда было немного за двадцать, с кровати я почти не поднимался. А они — врач и моя мать.

Он умолк, а когда заговорил снова, голос стал тише:

— Вечером мама сама приносила лекарства. Обычно две капсулы, иногда ещё что-то жидкое. Оставить их рядом со мной она никогда не оставляла: стояла и смотрела, пока я всё не проглочу.

Мои пальцы непроизвольно сжались.

— Что ты чувствовал после этого?

— Через двадцать или тридцать минут мысли начинали путаться. Не обычная сонливость — будто в голову что-то набивали. Сосредоточиться не мог, слова терял. Иногда даже не понимал, сколько времени уже прошло.

Я вспомнил его вечерами: рассеянный взгляд, замедленная речь, почти безвольные руки на одеяле. Каждый раз у Ларисы находилось объяснение. Плохо перенёс процедуры. Получил обезболивающее. Ослабел организм. Всё это я относил к болезни.

— А что было с ногами?

Максим посмотрел мне прямо в лицо.

— Вот это страшнее всего. День стараешься, иногда несколько дней, что-то получается — и снова всё пропадает. Утром мог напрячь мышцу, а после вечернего приёма уже даже не понимал, где моя нога. Чуть приподниму ступню — наутро она опять неподвижна.

— Ты уверен, что дело в препаратах?

— Теперь уверен.

— А раньше?

— Раньше верил, что у болезни бывают такие волны. Мне ведь всё время повторяли: восстановиться невозможно, улучшения ненадолго. — Он отвернулся к окну. — Несколько лет я не мог разобраться, что со мной. Появится надежда, исчезнет, потом опять что-нибудь почувствую. И всё заново.

Вспомнился вечер, когда я вернулся с работы особенно поздно. День был тяжёлый; зайдя к Максиму, я застал его обессиленным. Он смотрел в потолок, почти не откликался на мои слова. Лариса сидела возле него с влажным полотенцем, вытирала ему лицо.

Я испугался. Она обняла меня.

— Болезнь идёт дальше, Витя. Гончар предупреждал, что нервная система может постепенно сдавать. Лечение бросать нельзя, каким бы дорогим оно ни было. Возможно, придётся подбирать новую программу восстановления.

На следующий день я дал согласие оплатить ещё один курс. Теперь тот вечер вспоминался уже иначе.

— Она знала, — сказал я.

Максим промолчал.

— Лариса знала, что тебе становится лучше?

— Да.

— И Гончар?

— После неё первым узнавал он.

Оставаться на месте я больше не мог. Встал, прошёл несколько шагов по номеру.

— Подожди. Лекарства могли быть необходимы. У сильных препаратов бывают тяжёлые побочные действия. Может, они…

Продолжения я не нашёл. В собственном голосе слышалось отчаянное желание объяснить всё без злого умысла.

— Я тоже так себе объяснял, — спокойно ответил Максим.

Я остановился.

— До каких пор?

— Пока не начал пропускать часть того, что она давала.

Мы замолчали.

— Когда ты начал?

— Несколько месяцев назад.

Я повернулся к нему.

— Но как? Она же проверяла.

— Пришлось научиться обманывать. — Ни гордости, ни вызова в его голосе не было. — Капсулу оставлял под языком, а когда мама выходила, выплёвывал. Не всегда удавалось. Она могла заставить запить водой, посмотреть рот. Тогда я принимал.

— И что стало меняться?