— Потому что я знаю тебя с 12 лет, — сказала она. — Перед человеком, который видел тебя в казенной пижаме за завтраком, трудно строить фасад.
Он засмеялся снова, и она вместе с ним. Они шли дальше по набережной, и между ними было то расстояние, которое бывает у людей, когда они уже понимают, что оно скоро исчезнет, но никто не торопит этот момент. Потому что ждать — это хорошо. Потому что, когда знаешь, что человек рядом и никуда не денется, ожидание перестает быть мучением и становится чем-то теплым. Лера это чувствовала. И потому, как он шел рядом, чуть ближе, чем требует просто дружеская прогулка, она понимала, что он чувствует то же самое.
Прошло еще 10 дней. За это время они виделись пять раз. Лера считала не специально, просто заметила однажды вечером, когда листала телефон и видела его имя в пропущенных, в отвеченных, в сообщениях. Пять раз за 10 дней. Для двух взрослых людей с работой и самостоятельной жизнью это много. Это значит, что оба находили время. Оба хотели находить.
В понедельник он заехал к ней домой впервые. До этого они всегда встречались на нейтральной территории — кофейня, набережная, его дом. Теперь она сама позвала, сказала по телефону, что приготовила ужин, если хочет. Он хотел. Ее квартира была маленькой по сравнению с его домом — студия на четвертом этаже старой пятиэтажки с невысокими потолками и окном, выходящим на тихий двор. Она обставила ее так, как умела. Функционально и при этом тепло, без лишних вещей, но с несколькими важными деталями: стопка книг на подоконнике, небольшое кресло у торшера, на стене три акварельных принта с ботаническими иллюстрациями, которые она купила на рынке несколько лет назад.
Артем вошел, огляделся. Ничего не сказал, просто посмотрел внимательно — как смотрит человек, который читает по пространству что-то о его хозяине.
— Ты сама вешала полки? — спросил он, глядя на аккуратный стеллаж у стены.
— Сама, — сказала она из кухни. — Несложно.
— Ровно, — одобрил он. — Многие не умеют.
Она приготовила запеченную курицу с овощами, простую еду, без претензий. Он ел с удовольствием и сказал, что давно не ел домашнего, «чужого», имея в виду, что всегда готовит сам или ест в ресторанах. Она поняла, что он имеет в виду слово «чужого» не как «чужого человека», а как другого человека. Это была маленькая деталь, но она ее не пропустила.
После ужина они сидели с чаем. Он посмотрел на обложку ее книги, открыл на середине, прочитал несколько строк.
— Ты читаешь с закладками или загибаешь? — спросил он.
— С закладками, — сказала она. — Загибать страницы — варварство.
— Согласен, — сказал он серьезно, как будто это был важный вопрос.
— А ты?
— Я читаю быстро, поэтому часто не успеваю найти закладку и запоминаю страницу наизусть.
— Это хуже, — сказала она.
Они говорили еще долго — о мелком, о незначительном, о том, что любит каждый из них в обычной жизни. Он признался, что по утрам слушает классическую музыку, пока пьет кофе — не потому, что так положено, а потому, что так думается лучше. Она рассказала, что в выходные, когда нет планов, любит ходить пешком по незнакомым улицам, просто идти без цели и смотреть на дома, на людей, на вывески. Он сказал, что никогда не делал этого, но ему кажется, что стоило бы. Она предложила: «как-нибудь вместе». Он сказал: «договорились».
В среду они пошли гулять по незнакомому для нее спальному району на востоке города. Просто ходили и разговаривали. Это было хорошо. В пятницу она дежурила в ночь, с восьми вечера до восьми утра. Тяжелая смена, три поступления, одно из которых требовало экстренных мер. В половине девятого утра, выйдя из больницы с тем ватным ощущением после ночной смены, когда тело устало, а голова еще работает по инерции, она обнаружила сообщение, которое он отправил в шесть утра:
