Матвей хотел закричать, что имеет право говорить с собственным сыном. Но голос застрял где-то внутри, так и не став звуком.
Мастерская на втором этаже оставалась единственным местом, где за ним никто не наблюдал. Там была вентиляция, семнадцать молчащих механизмов, верстак, исцарапанный годами работы, и воздух, в котором все еще жила Вера.
Тогда Матвей еще не понимал, зачем ему это убежище.
А Кирилл уже третью неделю пытался дозвониться отцу в свободное время. И каждый раз гудки обрывались слишком рано — не так, как они обрываются сами по себе.
Ясность вернулась не сразу. Сначала — тонкой полоской, как свет из-под двери.
На третье утро без таблеток — Матвей прятал их под языком, а потом выплевывал в ладонь — он проснулся с давно забытым ощущением.
Голова снова работала.
Не так быстро, как прежде. Не идеально. Но мысль больше не вязла в болоте. Внутри будто снова провернулись шестерни.
Марина и Артур утром куда-то уехали. Матвей спустился на кухню, потянулся к верхней полке за банкой кофе и локтем задел стопку бумаг на столешнице.
Листы разлетелись по полу.
Он наклонился, чтобы собрать их, и замер.
Заполненное заявление в суд.
Его имя.
Матвей Сергеевич Ларин, шестьдесят семь лет. Данные документа. Адрес.
Ниже лежал черновик заключения специалиста, где галочками были отмечены пункты: зрительные галлюцинации, бредовые идеи, подозрительность, утрата способности самостоятельно обслуживать себя.
Рядом лежал глянцевый буклет частного пансионата с фотографиями спокойного дворика, белых занавесок и улыбающихся пожилых людей. Артур рукой подчеркнул стоимость проживания.
Матвей сел на стул и долго смотрел на бумаги.
Не просто справка о болезни.
Не просто тревога за здоровье.
Они готовили признание его недееспособным через суд…
