Она едва заметно покачала головой.
— Не надо.
Тогда он не понял. Позже догадался: так она передала ему свое время. Или попросила беречь то, что осталось.
Вера что-то чувствовала в Марине. Может, не всю беду целиком, но достаточно, чтобы тревожиться.
После ее смерти дом будто оглох. Матвей перестал брать заказы, мастерская остывала, часы все чаще молчали. Кирилл звонил каждые несколько дней, но работа не отпускала его надолго.
— Пап, ты там как? Ешь нормально?
— Ем, Кирилл. Все по расписанию. Даже суп освоил.
— И что за суп?
— Авторский. Вода, соль и светлые воспоминания. Мать бы меня за такое из кухни веником выгнала.
Через полгода после похорон Марина пришла к отцу на кухню, села напротив и накрыла его руку своей ладонью.
— Пап, нельзя тебе одному в этом огромном доме сидеть. У нас как раз договор аренды заканчивается. Давай мы переедем к тебе. Садом займемся, счета будем оплачивать, по хозяйству поможем. Ты хоть немного отдохнешь.
— Мариш, я пока не настолько развалился.
— Пап, ты уже неделю ходишь в одной и той же рубашке, а в холодильнике у тебя живут только старый кефир и пустота. Не упрямься. Тебе нужно, чтобы рядом были свои.
Артур рядом кивал с мягкой озабоченностью и говорил, что Матвей Сергеевич заслужил спокойствие, заботу и нормальную жизнь без бытовых хлопот.
Через неделю они переехали.
Поначалу казалось, что дом действительно оживает. На кухне снова пахло едой, в комнатах слышались шаги, вечером кто-то включал свет не только в коридоре, но и в гостиной. Матвею даже стало легче засыпать.
А потом появились таблетки.
Каждый вечер Марина приносила ему маленькую белую пилюлю.
— Пап, вот. Выпей. Врач сказал, после такого стресса тебе нужно поддержать голову, чтобы мысли яснее были.
— Что-то я не помню, чтобы ко мне приходил врач.
— Вот видишь, — мягко улыбалась дочь, поглаживая его по руке, — поэтому и надо пить. Не переживай, это просто витамины.
Матвей не спорил. Марина говорила так ласково, так уверенно, что подозревать ее казалось почти предательством.
Через две недели мысли начали вязнуть. Он поднимался в мастерскую и мог минутами стоять у верстака, не понимая, зачем пришел. Брал в руки механизм и вдруг терял нить: какая деталь за что отвечает, где начало хода, где причина поломки. Часы, которые он знал почти на ощупь, становились чужими.
Человек, способный с закрытыми глазами отличить здоровый ход механизма от сбившегося, терял именно то, что делало его собой.
Но хуже всего было не это.
Хуже всего было то, как легко он начал верить.
— Пап, ты же только что ужинал. Опять забыл?
