С Тамарой они познакомились в те годы. Тамара была такой же — потерянной, пьющей, никому не нужной. Они пили вместе, бродили по городу, орали песни под окнами. Два призрака, два осколка разбитых жизней, державшиеся друг за друга, чтобы не упасть окончательно.
Однажды ночью, когда обеим было особенно плохо, они пришли к магазину. Закрытому, темному. Тамара сказала: «Давай возьмем. Никто не узнает». Галина, пьяная, несоображающая, согласилась. Они разбили витрину, схватили бутылки, сигареты, немного денег из кассы. Убежали, прячась в подворотнях. Их поймали через два дня. Милиция. Протокол. Суд. Галину осудили на год условно — первый раз, смягчающие обстоятельства. Тамара получила реальный срок.
Галина вышла на свободу и продолжила пить, будто ничего не случилось. Но хуже всего было другое. Через несколько месяцев после суда Галина снова встретила Тамару — та вышла по УДО. Они напились вместе, как в старые времена. И в какой-то момент к ним подошла девушка — молодая, нарядная, из приличных. Сделала замечание, что они мешают, что воняют, что таких надо изолировать от общества.
Тамара взорвалась первой. Набросилась на девушку. Галина, пьяная, злая на весь мир, присоединилась. Они били ее вдвоем жестоко, не останавливаясь, пока прохожие не оттащили их. Девушку увезли в больницу с тяжелыми травмами: сотрясением и переломами.
Галину арестовали снова. На этот раз дали два года. Настоящих, за решеткой. Тюрьма была страшной. Холодной, грязной, полной таких же, как она. Но именно там, в камере, среди чужих женщин, Галина впервые за долгие годы протрезвела по-настоящему. Не на день или два. А на неделю. И увидела себя. Монстра. Алкоголичку. Убийцу собственного сына — не физически, но морально. Женщину, которая покалечила невинную девушку просто потому, что та посмела сказать правду.
В тюрьме была небольшая библиотека. Галина начала читать. Библию, классику — что попадалось. Читала, чтобы заполнить пустоту. И однажды наткнулась на строчку: «Не поздно начать заново, пока ты жива».
Когда ее выпустили, Галина решила: хватит. Больше ни капли. Она уехала из города, подальше от Тамары, от старых знакомых, от себя прежней. Добралась до деревни Маковая, где ее никто не знал. Сняла покосившуюся избу на краю, устроилась работать: огород, куры, кролики, помощь соседям.
Пятнадцать лет назад она бросила пить. Ни одной капли за пятнадцать лет. Но память о том, кем она была, не отпускала никогда. Особенно по ночам, когда она лежала одна в темноте и вспоминала разбитую витрину, избитую девушку, холодные стены камеры. Ей было страшно стыдно. Стыдно до боли. До тошноты. До желания исчезнуть. Но она не исчезла. Она осталась. Молилась каждый день. Работала до изнеможения. Надеялась, что когда-нибудь, может быть, Бог простит ее.
Андрей стоял посреди избы, глядя на мать. Руки его тряслись, дыхание было прерывистым, будто он пробежал марафон.
— Зачем ты здесь? — спросил Андрей, шагая вперед. — Денег хочешь? Узнала, кем я стал, и решила прицепиться?
Он вытащил из кармана пачку купюр, швырнул на стол. Деньги веером разлетелись по столешнице, несколько купюр упали на пол.
— Бери, — сказал он с усмешкой. — Хватит на бутылку. Или на десять.
Галина посмотрела на деньги, потом на сына.
— Я не знала, сынок, — прошептала она, вытирая лицо рукавом. — Я не знала, что ты здесь, рядом. Я бросила пить пятнадцать лет назад. Как только… Как только поняла, что натворила.
Андрей рассмеялся — зло, без капли тепла.
— Бросила? — переспросил он, скрестив руки на груди. — И что, теперь ты святая? Молишься за меня, да?
— Я сломала твою жизнь, — сказала Галина, и голос ее дрожал. — Я знаю. Живу здесь, замаливаю грех. Мне стыдно перед тобой. Прости меня, Андрюша. Прости, если сможешь.
Андрей шагнул ближе, навис над ней.
— Молилась? — спросил он тихо, но в голосе его было столько ненависти, что воздух стал тяжелым. — Где ты была, когда меня в детдоме пинали? Когда старшие отбирали хлеб, а воспитатели не видели? Где ты была, когда я зимой в подвале спал, чтобы не замерзнуть, потому что в спальне окна были выбиты?
Галина закрыла лицо руками, рыдая.
— Прости меня, — повторяла она. — Прости.
— Папа, не кричи на бабушку Галю! — закричал Павлик, выбегая из угла. Он стоял посреди избы, заплаканный, маленький, и смотрел на отца так, будто видел его впервые. — Она добрая, — всхлипнул мальчик. — Она меня спасла. Зачем ты ее обижаешь?
Андрей застыл. Он смотрел на сына, потом на мать. В избе было тихо, только часы на стене тикали мерно.
— Пошли, — сказал Андрей глухо, хватая Павлика за руку. — Немедленно.
— Но!..
— Молчать! — рявкнул Андрей, и Павлик замолчал.
Они вышли на крыльцо. Павлик обернулся, помахал Галине. Она стояла в дверях, обняв себя за плечи, глядя, как сын садится в джип.
— Здесь воняет предательством, — бросил Андрей через плечо, не глядя на мать.
Машины завелись с ревом. Павлик прижался лицом к стеклу, глядя на Галину, пока джип не тронулся с места. Галина смотрела им вслед. Смотрела, как машины поднимают пыль, как скрываются за поворотом. Смотрела, пока дорога не стала пустой.
Андрей сидел в кресле у панорамного окна, глядя на красивые виды. Город расстилался внизу, как огромная карта, испещренная дорогами и огнями. Но он не видел ничего.
Неделя прошла с той встречи. Неделя, которая тянулась как год. Андрей пытался работать, открывал документы, читал отчеты, подписывал бумаги. Но слова расплывались перед глазами. Все, что он видел — это она…
Обсуждение закрыто.