Мы шли. Под ногами чавкало, хлюпало. Вонь стояла тяжелая, болотная, гнилостная. Комары звенели над головой. Здесь их было втрое больше, чем в сухом лесу. Алина оступилась раз, другой. Вера каждый раз подхватывала, не давала упасть. Я видел, как тяжело им обеим, но темп сбавлять было нельзя. До рассвета нужно было пройти топи и выйти на твердую землю.
К четырем утра Алина уже не шла. Висела на Вере, едва переставляя ноги. Дыхание совсем сбилось, в груди хрипело. Плохо дело. Мы выбрались на небольшой островок посреди болота.
— Десять минут.
Алина осела на землю, свернулась калачиком. Вера присела рядом, положила ее голову себе на колени.
— Горит вся, — сказала тихо. — Не дотянет она, Николай Петрович. Не дотянет.
Я молча достал флягу, протянул ей. Она отпила, смочила Алине губы.
— До Михея еще километров пятнадцать, — сказал я. — К вечеру дойдем.
— Не дойдем. Если сбавим темп, нас догонят.
Вера помолчала, потом сказала:
— Оставь нас. Уходи один.
Я посмотрел на нее.
— Что?
— Ты слышал. Мы — обуза. Из-за нас ты погибнешь. А так хоть ты выберешься. Скажешь потом кому надо, расскажешь правду. Лучше, чем втроем в яму лечь.
Я встал. Она тоже поднялась. Медленно, тяжело.
— Слушай меня, Вера Сергеевна, — сказал я. — Слушай и запоминай. Я двадцать два года ловил убийц. Видел всякое. И кровь, и грязь, и предательство. Ушел потому, что не смог предателем стать. И теперь, когда мне почти шестьдесят, когда я наконец нашел место, где совесть не мучает, ты предлагаешь мне бросить двух женщин умирать в болоте? — Она молчала. — Не дождешься, — сказал я. — Или вместе выберемся, или вместе ляжем. Третьего не дано. Ты сама так говорила.
Она смотрела на меня несколько секунд. Потом впервые я увидел, как по ее щеке скатилась слеза. Одна, быстрая. Она тут же ее смахнула.
— Упрямый черт, — сказала она. — Откуда вы такие беретесь?
— Из леса, — ответил я. — Подъем. Пошли.
Мы шли. Рассвет застал нас на краю болота. Небо посерело, потом порозовело. Туман стелился над трясиной, густой, молочный. И тогда я увидел дым. Далеко, за болотом, в стороне Гнилого озера, там, где осталась моя заимка. Черный столб поднимался в небо, расплывался, таял. Большой пожар. Очень большой.
— Это что? — спросила Вера.
Я не ответил. Я и так знал что. Они сожгли мою избу. Ту самую, где я прожил одиннадцать лет. Где топил печь долгими зимними вечерами. Где читал книги при свете керосинки. Где разговаривал с Угрюмом, как с человеком. Мой дом. Мое убежище. Моя последняя пристань. Курганов сжег ее. Чтобы я знал: пути назад нет. Что ж, он прав.
— Пошли, — сказал я. — До Михея еще далеко. Охота началась всерьез.
Мы выбрались из болота к полудню. Алина к тому времени уже бредила. Несла какую-то чушь про бумаги, про подпись, просила прощения у кого-то невидимого. Жар был такой, что я чувствовал его, просто положив руку ей на лоб.
— Плохо дело, — сказала Вера. — Очень плохо.
Я кивнул. Видно было и без слов.
Мы остановились в небольшом распадке под прикрытием густого ельника. Место неприметное, с воздуха не заметишь. Нужен был отдых. Хотя бы пара часов. Дальше идти в таком состоянии — верная смерть.
Я развел маленький костерок, бездымный, как учили еще в армии. Сухие ветки, минимум пламени, максимум жара. Вера уложила Алину поближе к огню, укутала всем, что было.
— Расскажи мне про нее, — попросил я, пока грелся чай.
Вера помолчала. Потом заговорила, тихо, глядя в огонь.
— Алина Дмитриевна Соколова. 22 года. Родилась в городе. Единственный ребенок в семье. Отец — инженер, мать — учительница. Нормальная семья, нормальная жизнь. Школу окончила с медалью, поступила в университет на экономический. Работала и училась одновременно. Родители небогатые, помогать особо не могли. — Она помолчала. — Устроилась бухгалтером в фирму. «Золотой стандарт» называлась. Торговали чем-то, стройматериалами вроде. Солидный такой дядька, представительный… Алина нарадоваться не могла. Работа хорошая, зарплата приличная, начальник вежливый. Не понимала, дурочка, что ее с первого дня на заклание готовили.
— Как это?
— А так. Ковальчук два года деньги из фирмы выводил. Миллионами. Схемы мутные. А когда запахло жареным, он все на нее свалил. Мол, главный бухгалтер воровала, я ни при чем. Документы-то все с ее подписью.
Я сплюнул. Знакомая схема.
— Еще бы. Ей впаяли пять лет по 159-й. Мошенничество в особо крупном. А Ковальчук чист, как стеклышко. Еще и потерпевшим проходил.
— А родители?
— Отец инсульт получил, когда узнал про приговор. Мать на пенсии. Алина с ней даже поговорить толком не может. Свиданий почти не дают.
Я посмотрел на спящую девушку. Худое лицо. Запавшие глаза. Обкусанные губы. Ребенок еще совсем. Жизнь только начиналась — и вот так обломалась.
— На зоне ее сразу приметили, — продолжала Вера. — Молодая, красивая, интеллигентная, первоходка. Я ее под крыло взяла в первый же день, иначе не выжила бы. На зоне ведь как? Или ты чья-то, или ты ничья. А ничьих там… — Она не договорила. Понял. — Полтора года я ее берегла, как дочь родную. А потом пришел Курганов со своим сафари.
Вера замолчала. Я ждал.
— Он давно на нее облизывался. Я видела этот взгляд, как на кусок мяса. Но тронуть не мог, пока я рядом. А тут подвернулся случай. ВИП-клиент приехал из столицы. Особые запросы. Молодая, чистая, образованная. Курганов сразу про Алину вспомнил.
— И тогда ты ее вытащила.
— И тогда я ее вытащила. — Вера посмотрела на меня. — Не жалею. Что бы ни случилось, не жалею.
Я молча кивнул. Слова были лишними…
Обсуждение закрыто.