Я знал. Харитонов. Тот охранник с глазами побитой собаки. Восемь лет строгого режима за чужие грехи. Бывает. Еще как бывает.
— И что ты предлагаешь?
— Ничего не предлагаю. Я просто прошу: дай нам уйти. Не видел нас, не знаешь ничего. Мы сами куда-нибудь…
Потому что снаружи, очень далеко, на пределе слышимости, раздался звук. Мотор. Несколько моторов. Угрюм вскочил, ощетинился. Я метнулся к окну. По распадку со стороны просеки двигались огни. Фары. Три… Нет. Четыре машины. Или снегоболотоходы. Такие здесь только у военных бывают. Или…
— Это не полиция. — Голос Веры за спиной стал глухим, севшим. — Это его люди. Курганова. У них тепловизоры, у них оружие, и у них приказ.
— Какой приказ?
— Свидетелей не оставлять.
Я обернулся. Вера стояла, сжав кулаки. В ее глазах не было страха, только холодная решимость. Алина рядом с ней выглядела как тень, как призрак.
— Стреляй, отец, — сказала Вера. — Или выслушай. Третьего не дано. Только теперь уже времени на разговоры нет. Теперь или ты с нами, или мы выходим и сдаемся. Тогда хоть тебя не тронут. Может быть.
Огни приближались. До заимки оставалось минут десять, не больше. Я стоял посреди своей избы с карабином в руках и смотрел на двух женщин в тюремных робах. На ту, что убила мучителя своей дочери. На ту, которую готовили в жертву чьим-то грязным забавам. Закон говорил одно, совесть — другое.
Я вспомнил глаза того охранника в зале суда. Вспомнил Харитонова, который так и не ответил за свои дела. Вспомнил генерала, который предложил мне не лезть в политику. Почему ушел в лес… Решение пришло само, как будто и не было никакого выбора.
— В погреб, — сказал я. — Обе. Живо. Там люк под лавкой. Сидеть тихо, как мыши, чтобы не услышали. Не высовываться.
Вера смотрела на меня несколько секунд, потом кивнула.
— Спасибо, отец.
— Пока не за что. Шевелитесь.
Они скрылись в погребе. Я задвинул лавку, набросал сверху какое-то тряпье. Потом подошел к печи и бросил внутрь свою рацию. Пластик зашипел, затрещал, занялся пламенем. Пути назад больше не было.
Через десять минут в дверь постучали. Вежливо так, аккуратно, как в гости пришли.
— Хозяин! Есть кто живой?
Я открыл. На крыльце стояли трое. Крепкие, в камуфляже, при оружии. Лица спокойные, деловые. Профессионалы.
— Вечер добрый, — сказал старший. Высокий, седой, с холодными рыбьими глазами. — Егерь, что ли? Мы из охотхозяйства, проверяем сигнал. Говорят, тут беглые могут быть. Две бабы с «семерки». Не видал?
— Не видал. — Я пожал плечами. — Я тут три дня не был, обход делаю. Только пришел, печь холодная была.
Седой оглядел меня внимательно, изучающе. Потом перевел взгляд на Угрюма, который стоял рядом со мной и тихо рычал.
— Собачка у тебя нервная. Чужих не любит.
— Ясно. — Он помолчал. — Ну, если увидишь чего, свистни. Вот частота. — Протянул бумажку. — Награда будет.
— Понял, свистну.
Они ушли к своим машинам. Но седой уже у вездехода обернулся:
— Двери. Два размера. Женские.
Я видел, как он нахмурился.
— Мы еще вернемся, отец, — сказал он негромко. — Проверим получше. Места тут глухие. Мало ли что.
Вездеходы взревели и ушли в темноту. Я стоял на крыльце и смотрел им вслед. Сердце билось ровно. Странно. Я думал, что буду бояться. А страха не было. Была только ясность. Не для разговоров.
Когда гул моторов стих вдалеке, я еще несколько минут стоял на крыльце, вслушиваясь в темноту. Лес молчала. Даже ветер улегся, словно притаился вместе со мной. Угрюм ткнулся носом в мою ладонь. Я машинально потрепал его по загривку.
— Вляпались мы, брат, — сказал я тихо. — По самые уши вляпались.
Он посмотрел на меня снизу вверх. В собачьих глазах — только преданность и готовность идти за мной хоть в огонь, хоть в воду. Вот бы люди так умели.
Я вернулся в избу, задвинул засов. Отодвинул лавку, откинул крышку погреба.
— Вылезайте. Ушли они…
Обсуждение закрыто.