— Настоящего. — Она усмехнулась. Я слышал это даже через треск связи. — Ты настоящий, Громов. Таких сейчас мало.
— Ты тоже настоящая, Вера Сергеевна. Не всякая мать сделает то, что ты сделала ради дочери. И не всякий человек рискнет жизнью ради чужой девчонки.
— Алина не чужая. Она мне как дочь стала. За эти полтора года… — Голос дрогнул. — Ладно, не будем о грустном. Выйду — приеду к тебе в лес. Грибы собирать научишь?
— Научу. Ждать буду.
— Жди.
Михей умер через три недели после тех событий. Тихо ушел. Во сне. Сердце остановилось. Старое. Изношенное. Он как будто знал, что пора. Сделал последнее дело — позвонил журналисту, передал информацию — и ушел. На похороны пришло человек пятнадцать. Охотники, рыбаки, местные. Те, кто знал старого браконьера, кто покупал у него пушнину, кто пил с ним самогон долгими зимними вечерами. Я тоже был. Стоял у могилы, смотрел, как опускают простой деревянный гроб в мерзлую землю.
— Прощай, Лукич, — сказал я тихо. — Спасибо тебе. За все.
Он не ответил. Но мне показалось, где-то там, наверху, старый хитрец усмехнулся. По-своему. Одним углом рта.
А я остался. Остался в лесу, в избе Михея. С маленьким щенком и большой пустотой внутри. По ночам мне снился Угрюм. Живой, веселый, с палкой в зубах. Как тогда, в первые годы, когда я только начинал его учить. Он бежал ко мне через поляну. Хвост как пропеллер. Глаза счастливые. А я стоял и не мог двинуться с места. Просыпался с мокрым лицом. Не стыдился.
Однажды вечером — это было уже в конце ноября, первый снег выпал — я сидел на крыльце и смотрел на закат. Верный спал у моих ног, свернувшись калачиком. Маленький еще, глупый, но уже Верный. Уже мой.
Я думал о том, что случилось за этот месяц. О Курганове, который сгниет в тюрьме. О Вере, которая скоро выйдет на свободу. Об Алине, которая начинает новую жизнь. О Михее, который ушел, но успел сделать главное.
И о себе. О том, кем я был и кем стал. Двадцать два года назад я надел погоны, потому что верил в закон. Верил, что можно сделать мир лучше, справедливее, чище. Работал, старался, ловил преступников, сажал убийц. А потом понял, что закон врет. Что закон — это просто слова на бумаге, которые сильные используют против слабых. Что настоящая справедливость не в кодексах и постановлениях, а в сердцах людей.
И ушел. Сбежал, можно сказать. Спрятался в лесу, как медведь в берлоге. 11 лет прожил отшельником, убеждая себя, что это — мудрость. Что я имею право на покой.
А потом жизнь снова поставила меня перед выбором. И я выбрал. Не закон. Совесть.
Знаете, что я понял за этот месяц? Закон написан людьми. А люди ошибаются. Люди врут. Люди продаются. Совесть не врет никогда. Она может молчать годами, десятилетиями. Может прятаться, затаиться, уснуть. Но когда приходит момент выбора, она просыпается. И говорит тебе тихо, но твердо, что правильно, а что нет.
Курганов имел все. Власть, деньги, связи, людей. Он думал, что он — хозяин, что может делать что угодно, и ему ничего не будет. А я имел только совесть. И карабин. И верного пса.
И я победил. Не потому, что я сильнее. Не потому, что я умнее. А потому, что совесть сильнее любой власти. Сильнее любых денег. Сильнее любого закона. Совесть — единственный закон, который нельзя купить, нельзя обмануть, нельзя переписать. И пока есть люди, которые живут по этому закону, мир не пропадет.
Верный заворочался у моих ног, проснулся, поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх. Глаза умные, преданные, как у Угрюма когда-то.
— Что, малыш, — сказал я, — холодно? Пойдем в дом.
Он вскочил, завилял хвостом, побежал к двери, оглянулся.
— Идешь?
— Иду, иду.
Я встал. Поясница заныла. Старость. Что поделаешь? Но ноги держали. И сердце билось. Значит, живой. Значит, еще поживем.
Эпилог.
Это было год назад. С тех пор многое изменилось. Курганова осудили, пожизненное, как и ожидалось. Его клиентов, большую часть, тоже нашли и посадили. Дело получило такой резонанс, что даже в столице зашевелились. Провели проверки по всем колониям, нескольких начальников сняли, кого-то посадили.
Вера вышла по УДО весной. Приехала ко мне, как обещала. Прожила неделю, помогала по хозяйству, училась ставить силки на зайцев. Потом уехала на Юг, к дочери. «Хочу внуков нянчить, — сказала на прощание. — Хватит с меня приключений».
Алина работает в редакции, пишет статьи. Недавно прислала письмо. Бумажное, по старинке. Пишет, что выходит замуж. За хорошего человека. Программиста. Зовет на свадьбу. Может, поеду, может, нет. Посмотрим.
А я живу. Встаю с рассветом, обхожу территорию, слежу за зверем. Верный бегает рядом, вырос уже. Почти как Угрюм был. Такой же умный, такой же преданный. Только лает иногда. А тот не лаял.
По вечерам сижу на крыльце, смотрю на закат, думаю о разном. О прошлом, о будущем. О людях, которых встретил, и о тех, кого потерял.
Иногда мне кажется, что я слышу, как Угрюм скребется в дверь. Выхожу. Никого. Только ветер шумит в соснах. Да звезды мерцают над лесом. Но я знаю. Он там. Где-то там, за этими звездами, ждет меня. Когда придет мой час, он встретит.
А пока я живу. И стараюсь жить так, чтобы было не стыдно. Перед ним. Перед собой. Перед той совестью — единственным законом, которому я служу.
Меня зовут Николай Петрович Громов. Мне 57 лет. Я живу в лесу, на дальнем кордоне. И я счастлив.
Вот, собственно, и вся история.
Обсуждение закрыто.