Мирон возился с щитком в прихожей и выглянул через плечо.
— Не сегодня. Потом.
— А если никогда?
Он пожал плечами.
— Тогда это просто будет место, где растут яблоки.
Почему-то именно эта фраза помогла ей больше, чем все чужие «надо жить дальше». Не обещание, что всё пройдет. Не уверенность, что боль когда-нибудь станет маленькой. А право не торопиться. Право не превращать каждый спасенный угол в подвиг.
Летом Катерина всё-таки открыла мастерскую. Без громкой вывески, без торжественного начала, без обещаний самой себе, что теперь она обязательно справится. Сначала взяла у соседки старый комод. Потом починила детский столик. Потом перекрасила стулья для маленького кафе в соседнем районе. Работала медленно. Быстро уставала. Иногда бросала кисть, садилась прямо на пол и долго не могла встать, потому что память накатывала внезапно — от запаха лака, от скрипа двери, от чужой фразы, похожей на остапову.
Но руки постепенно перестали дрожать.
Гром стал главным хозяином мастерской. Он встречал клиентов строгим взглядом, разрешал гладить себя только тем, кто говорил спокойно, и ложился у двери так, чтобы видеть всех сразу. Катерина повесила рядом маленькую табличку: «Собака добрая, но людей понимает лучше нас».
Люди улыбались. Иногда улыбалась и она.
Однажды осенью, почти через полтора года после похорон, Катерина нашла в ящике небольшой обрывок черной ленты от того самого разорванного венка. Наверное, Мирон тогда случайно положил его в пакет с вещами, когда помогал собрать остатки. На ткани сохранилась половина золотой буквы.
Катерина долго держала ленту в руках. Раньше ее бы затрясло. Теперь боль пришла, но уже не сбила с ног.
Она вышла во двор. Гром поднялся за ней, поскрипывая старыми суставами. У мусорного контейнера Катерина остановилась, сжала ткань — и вдруг передумала выбрасывать.
На даче, под яблоней, где Остап любил сидеть с чашкой чая, она выкопала небольшую ямку и закопала обрывок в землю. Не как память о Тарасе. Не как память о страшном дне. Как знак того, что зло, спрятанное под искусственными цветами, всё-таки оказалось на свету.
Гром сидел рядом и внимательно следил, как она засыпает землю ладонью.
— Всё, — сказала Катерина тихо. — Хватит.
Пес вздохнул и положил морду ей на колено.
За забором кто-то стучал молотком. В доме Мирон ругался на старую розетку почти теми же словами, какими когда-то ругался Остап. На кухне остывал чай. На столе лежали утренние яблоки — неровные, с пятнышками, настоящие.
Катерина подняла лицо к холодному светлому небу. Ком в горле никуда не исчез. Но рядом с ним появилось другое чувство — тихое, непривычное, осторожное. Еще не радость. Еще не покой. Скорее место внутри, куда они когда-нибудь могли прийти.
Она провела рукой по седой голове Грома.
— Пойдем домой, верный мой.
Гром медленно поднялся, опираясь на старые лапы, и пошел рядом. Не впереди и не позади. Рядом — как все эти страшные месяцы, когда правда держалась на его памяти, его нюхе, его злости и его любви.
А Катерина впервые за долгое время не оглянулась.
