Небольшая фарфоровая чашка с голубым узором пропала из сервиза, которым госпожа Надия особенно дорожила. Она говорила, что тот достался семье из старого дома и хранится как ценность. Сначала свекровь осмотрела стол, потом полки, потом раковину. А затем ее холодный взгляд остановился на Алине.
— Там, откуда ты приехала, наверное, принято брать чужое, — сказала она.
Сначала Алина даже не поверила, что эти слова адресованы ей. Потом лицо ее вспыхнуло.
— Я ничего не брала.
— Разумеется, — с ледяной усмешкой ответила Надия. — Ты ведь ничего не брала. Только моего сына, спокойствие этого дома и уважение нашей семьи.
Саид тогда тоже промолчал.
Алина пыталась объяснить, что чашку мог переставить ребенок, что она вовсе не притрагивалась к сервизу. Но Надия подошла к раковине, схватила мокрую тряпку, которой только что протирали плиту, и с презрением швырнула ее невестке в грудь.
Теперь эта тряпка лежала между ними, как унижение, ставшее предметом.
Алина чувствовала, как холодная влага просачивается через ткань к коже. На нее смотрели все — чужие, настороженные, оценивающие глаза. Хотелось схватить сумку, выбежать из этой виллы, поймать первое такси и исчезнуть в ночном городе. Хотелось закричать так, чтобы дрогнули стекла. Хотелось подойти к мужу и спросить, как он сумел сделать ее такой беспомощной среди своих людей.
Но вместо этого она наклонилась, подняла тряпку и спокойно отжала ее над раковиной.
На губах Надии мелькнуло одобрительное презрение.
— Вот так лучше.
Алина молча закатала рукава.
На запястье блеснул тонкий браслет — подарок Саида в первые месяцы их любви, когда он уверял, что его семья строгая, но справедливая, и обязательно примет ее, когда узнает ближе. Браслет зацепился за манжет. Алина сняла его, положила рядом со столешницей и открыла воду.
— Что ты делаешь?
