— Кто бы сомневался.
— Там, кстати, всё не так блестяще. Машина с просроченными платежами. Часы — хорошая копия. Бизнес больше на словах. Громкое название, стол в общем офисе и долги.
Николай помолчал, глядя в окно.
— Надувной павлин, — сказал он наконец.
— Простите?
— Ничего. Мысли вслух. Продолжайте.
Беляев поступил ровно так, как Николай и ожидал.
Исчез.
Он не захотел иметь дело ни с судом, ни с детским психологом, ни с последствиями. Чужой ребёнок с болью, взрослая ответственность, вопросы, бумаги, объяснения — всё это не входило в его красивую картинку. Ему нужны были лёгкость, восхищение, ощущение праздника.
Не последствия.
Инна осталась одна. Без мужчины, которого её мать так старательно подавала как улучшенную версию будущего. Без доверия дочери, которая больше не искала её взгляд перед тем, как ответить на вопрос.
Лера перестала бежать к матери. Перестала оборачиваться. Перестала проверять, можно ли говорить. Она смотрела на Инну без злости, но настороженно. И эта настороженность была страшнее крика. Крик можно переждать. А утраченное доверие ребёнка возвращается годами — если возвращается вообще.
Однажды вечером, уже после начала судебного процесса, Лера подошла к отцу, пока он мыл посуду.
— Пап, а мама теперь совсем не придёт?
