— глухо спросил Артём.
— Люди так думают.
— Люди много чего думают, когда им страшно.
— А ты не один здесь живешь, — сказал лесной работник. — Кладбище общее. Мертвых тревожить нельзя. Если сам птицу не уберешь, уберем мы.
Эти слова повисли в морозном воздухе.
Артём медленно открыл калитку и шагнул вперед. Толпа невольно отступила, хотя он был один и без оружия.
— Только попробуйте.
Голос его стал низким, почти чужим.
— Кто придет к могиле моего сына с палкой, камнем или ружьем, тот пожалеет. Я не позволю.
— Ты нам угрожаешь? — выкрикнул краснолицый мужчина.
— Предупреждаю.
Представитель администрации поспешно встал между ними, подняв руки.
— Тише. Хватит. Не хватало еще драки во дворе у людей после похорон.
Он повернулся к Артёму. В его лице была усталость и тревога.
— Пойми и ты нас. Народ напуган. Я не говорю, что они правы. Но страх уже пошел по деревне. Если ты сейчас не уступишь, завтра может случиться беда.
— Какая беда?
— Такая, которую потом не исправишь.
Артём молчал.
— Даем тебе время до завтрашнего обеда, — сказал мужчина из администрации после паузы. — Сделай так, чтобы птицы на кладбище не было. Прогони, увези, забери к себе, как хочешь. Но чтобы люди ее там не видели. Иначе я за них не отвечаю.
— За них не отвечаешь, — тихо повторил Артём. — А за меня кто ответит? За Марину? За моего сына? За то, что вы хотите выгнать единственное живое существо, которое осталось с ним после похорон?
Никто не ответил.
— Завтра до обеда, — повторил представитель администрации уже мягче. — Не доводи до худого.
Он начал разворачивать людей прочь от ворот. Мужчины ворчали, оглядывались, бросали короткие злые фразы, но постепенно пошли по улице. Снег скрипел под их ногами, и этот звук еще долго слышался в морозном воздухе.
Артём стоял у открытой калитки, пока последние голоса не стихли.
Он понял: срок был условностью.
На самом деле война уже началась.
Когда он вернулся в дом, Марина стояла у окна. Она всё слышала. Лицо ее было белым, руки сжимали край фартука.
— Они убьют его, — сказала она не вопросом, а почти уверенностью. — Они убьют Черного.
Артём подошел к ней и обнял.
— Нет.
— Ты не сможешь остановить всех.
— Смогу.
Она подняла на него глаза. В них был страх, но рядом с ним — странная надежда.
— Он ведь правда часть Дани, да? — прошептала она.
Артём сглотнул.
— Да.
— Если мы его предадим…
— Мы не предадим, — сказал он твердо.
Эти слова стали не просто обещанием. Они стали клятвой, произнесенной в доме, где еще не успел выветриться запах поминок.
Артём начал собираться.
Он понимал, что не может оставить Черного одного на ночь. Кто-нибудь из особо ретивых мог не ждать обеда. Мог пойти на кладбище тайком, пока деревня спит, и решить всё одним ударом или выстрелом.
Артём достал ружье. Проверил патроны. Взял фонарь, теплые рукавицы, термос с чаем, который молча подала ему Марина.
— Я пойду туда, — сказал он. — Побуду до утра. Ты закрой дверь на все засовы. Никому не открывай.
Марина не стала отговаривать. Она понимала: если попросит остаться, он останется телом, но душой всё равно будет там, на кладбище.
Она только подошла ближе, поправила воротник его теплой одежды и перекрестила его дрожащей рукой.
— Вернись, — прошептала она.
— Вернусь.
Он вышел в ночь.
Мороз стал еще крепче. Деревья трещали, словно в их стволах лопались невидимые жилы. Луна поднялась высоко и заливала дорогу серебристым светом.
Артём шел быстро, прислушиваясь к каждому звуку. В деревне было тихо, но теперь эта тишина казалась ему не мирной, а затаившейся. Где-то за темными окнами люди тоже не спали. Шептались, решались, боялись.
Кладбище встретило его неподвижностью.
Ворон спал в своем укрытии, спрятав голову под крыло. Но стоило снегу скрипнуть под шагами Артёма, он сразу проснулся и выглянул наружу. Узнав человека, тихо каркнул.
— Тише, брат, — сказал Артём. — Это я.
Он сел на поваленное дерево неподалеку от могилы, положил ружье на колени и приготовился к долгой ночи.
Теперь он был стражем.
Охранял маленькую могилу, память сына и черную птицу, которая почему-то оказалась вернее многих людей….
