Еще одну такую ночь птица могла не пережить. Кладбище стояло на открытом холме, ветер бил здесь со всех сторон, и никакая сила воли не могла заменить укрытие. Артём поднялся, достал из-за пояса небольшой топорик, который заранее захватил с собой, и пошел к лесной кромке.
Он нарубил густых хвойных веток. Они пахли смолой, морозом и живым лесом. Вернувшись к могиле, Артём начал строить вокруг места, где сидел ворон, небольшое укрытие. Не закрытое полностью, чтобы птица могла видеть могилу и тропу, но достаточно плотное, чтобы защитить от ветра.
Руки работали привычно. Он умел обращаться с ветками, умел делать временные заслоны, укрытия, навесы. Но сейчас в каждом движении была особая осторожность, почти нежность. Будто он строил не шалаш для птицы, а маленький домик возле сына.
Он вбивал ветки в снег, переплетал их, укреплял сбоку, пригибал так, чтобы ветер скользил мимо. На дно положил сухую траву, принесенную из дома в мешке. Получилось теплое, защищенное гнездо у самого подножия креста.
Ворон наблюдал за ним внимательно. Уже немного окрепший после еды, он поднялся и, покачиваясь, подошел к укрытию. Заглянул внутрь, переступил через край, устроился на сухой подстилке и тихо курлыкнул.
Артём устало опустился рядом прямо на снег.
— Вот так, — сказал он. — Теперь хоть ветер не будет тебя резать.
Птица повернула к нему голову.
И Артём вдруг начал говорить. Не сразу понял, зачем. Слова сами вышли наружу, потому что людям он не мог сказать всего этого. Марине — боялся сделать еще больнее. Соседям — не хотел. Себе — не выдерживал.
Он говорил ворону о Дане.
О том, как мечтал, что сын подрастет и они вместе пойдут к реке. Как он покажет ему следы зверей на снегу, научит отличать птиц по голосам, объяснит, где нельзя ступать по тонкому льду. Как хотел сделать ему маленькие санки, а летом — качели во дворе.
Он рассказывал о том, как Даня впервые засмеялся, увидев Черного на заборе. Как тянул ручки к окну, когда птица садилась на ветку. Как Марина сначала боялась ворона, а потом сама стала оставлять ему кусочки хлеба у крыльца.
— Думал, дом ему построю, когда вырастет, — сказал Артём, глядя на свежий могильный холм. — Настоящий. Крепкий. Чтобы у него семья была, дети… А я вот тебе шалаш у его креста строю.
Голос его сорвался.
Ворон слушал. Сидел в укрытии, чуть наклонив голову, и смотрел такими черными, внимательными глазами, что Артёму казалось: птица понимает больше, чем многие люди.
Но он не знал, что за старым кривым деревом у края кладбища стоит человек.
Это был молодой парень, родственник старой соседки. Она отправила его следом за Артёмом — проверить, что тот делает у могилы. Парень сам не хотел идти. Ему было холодно, страшно и стыдно, но спорить со старухой он не посмел.
Сначала он собирался только посмотреть и сразу вернуться. Но увиденное поразило его.
Из-за дерева он видел, как Артём кормит черную птицу с рук. Как поит ее теплым бульоном. Как строит ей укрытие прямо у детской могилы. Как садится рядом и разговаривает, будто не с вороном, а с живым человеком.
Парень не слышал всех слов. До него долетали только отдельные фразы, обрывки голоса, имя ребенка, тихие обращения к птице. Но страх уже сделал свое дело. В его воображении всё происходящее превратилось во что-то темное и запретное.
Не скорбящий отец сидел у могилы сына.
А человек, который кормит черного духа.
Не укрытие от ветра строил Артём.
А место для нечистой силы.
Парень почувствовал, как у него леденеют пальцы. Он торопливо перекрестился, отступил назад, стараясь не хрустнуть веткой. Потом развернулся и побежал в деревню так быстро, как только мог.
Он нес новость, которая за час станет слухом, а к вечеру — приговором.
Артём вернулся домой только к обеду. Он был промерзший, уставший, с красными от ветра глазами, но в груди у него впервые за долгое время было ощущение, что он сделал хоть что-то нужное.
Марина сидела за столом перед остывшим чаем. Она уже поднялась с постели, причесалась, накинула темное платье, но лицо оставалось неподвижным и бледным. Скорбь не ушла. Просто легла глубже, стала тише.
Когда Артём вошел, она подняла на него глаза.
— Ты был там?
Он кивнул, снимая тяжелую верхнюю одежду.
— Был.
— Он жив?
— Жив. Замерз сильно, но жив. Я покормил его. Сделал укрытие у креста. Теперь ветер не так достанет.
Марина вздрогнула. В ее лице мелькнуло что-то между страхом и облегчением.
— Он всё еще там?
— Да.
— Почему, Артём? — спросила она еле слышно. — Почему он не улетает?
Артём устало провел рукой по волосам.
— Потому что не хочет.
— А если люди правы? — голос Марины дрогнул. — Если это правда дурной знак? Если он… если он не отпускает Даню?
Артём подошел к ней и опустился рядом. Взял ее за плечи, заставляя посмотреть себе в глаза.
— Не слушай их, Марин. Они боятся. А когда люди боятся, они начинают придумывать зло там, где его нет.
Она молчала.
— Черный любил Даню. Ты сама это видела. Помнишь, как он сидел на заборе, когда мы выносили коляску? Помнишь, как Даня смеялся, когда он прыгал по снегу? Помнишь, как он приносил всякую мелочь к крыльцу?
Марина закрыла глаза, и по ее лицу прошла боль.
— Помню.
— Звери не умеют притворяться, — тихо сказал Артём. — Они не приходят на могилу ради игры. Не сидят на морозе ради приметы. Он скорбит. По-своему, но скорбит. Так же, как мы.
Марина опустила голову и вдруг прижалась лбом к его груди. Сначала она только дрожала. Потом из нее вырвался тихий, горький плач — не истеричный, не безумный, а настоящий, глубокий, человеческий.
Артём обнял ее и долго держал, не говоря ни слова.
Но покой в их доме продлился недолго.
К вечеру, когда сумерки начали сгущаться и снег за окнами стал синеватым, в ворота резко постучали.
Не по-соседски. Не осторожно. Требовательно.
Артём сразу понял: пришли.
Марина подняла голову. Лицо ее снова побледнело.
— Не выходи, — сказал он. — Оставайся в доме.
— Артём…
— Оставайся.
Он накинул теплую одежду и вышел на крыльцо.
У ворот стояла толпа. Человек десять, может, больше. Мужчины из деревни, знакомые с детства лица. Те, с кем Артём когда-то вместе чинил крыши, помогал вытаскивать застрявшие сани, пил чай после работы, спорил о погоде и урожае.
Теперь они стояли темной стеной.
Среди них был и тот захмелевший мужчина, который вчера советовал взять ружье. Был местный лесной работник. Был представитель поселковой администрации — человек обычно спокойный и рассудительный, но сейчас и он выглядел встревоженным.
Люди переминались с ноги на ногу. В руках у некоторых были палки, у одного — жердь, выломанная из старого забора. В их лицах было не только зло. Там был страх. А страх, загнанный в толпу, быстро становится опаснее злобы.
Вперед шагнул самый шумный из них. Лицо у него покраснело от мороза и выпитого, глаза горели.
— Выходи, Артём! Разговор есть!
— Я здесь, — спокойно ответил Артём, спускаясь с крыльца.
— Ты что там удумал? — крикнул мужчина. — Парень всё видел. Ты эту тварь на могиле кормишь? Дом ей строишь? Совсем разум потерял?
Толпа загудела.
— Нельзя так!
— Кладбище осквернил!
— Беду на всех накличешь!
— Птицу убрать надо!
Артём остановился у ворот. Между ним и людьми оставалась только невысокая ограда. Он посмотрел на каждого по очереди. Медленно. Тяжело.
— Уходите, — сказал он.
Гул стих не сразу.
— Это могила моего сына, — продолжил Артём. — Кто сидит рядом с ней, решать не вам. Птица никого не трогает. Она просто там. И плачет по нему, как умеет.
— Плачет? — зло усмехнулся мужчина с жердью. — Ты сам себя слышишь? Птица плачет? Это черная нечисть, а ты ее еще прикармливаешь!
— Еще скажи, что она тебе вместо сына стала! — выкрикнул кто-то сзади.
Артём резко повернул голову в ту сторону. Человек тут же замолчал.
Местный лесной работник шагнул вперед. Он был старше многих, говорил не так громко, но жестче.
— Артём, не иди против людей. Все боятся. Женщины детей на улицу не выпускают. Ночью собаки выли. У одной соседки куры передохли, у другого теленок родился слабый и сразу пал. Может, совпадения. А может, нет.
— И ворон виноват?
