Время тянулось медленно. Холод забирался под одежду, немели пальцы, в лицо летела мелкая снежная пыль. Артём пил чай маленькими глотками и смотрел в темноту.
Ворон время от времени шевелился в укрытии, переступал лапами, тихо издавал глухие звуки. Иногда Артёму казалось, что птица тоже не спит по-настоящему, а лишь дремлет, прислушиваясь к ночи.
Ближе к середине ночи со стороны леса послышался хруст.
Артём сразу напрягся.
Хруст повторился. Потом еще раз. Кто-то шел осторожно, стараясь ступать мягко, но мороз выдавал каждое движение.
Артём поднял ружье.
— Кто там? — сказал он негромко, но отчетливо.
Ответа не было.
Только тяжелое дыхание где-то между деревьями.
Тогда он щелкнул курками.
Сухой металлический звук разорвал тишину сильнее крика.
Хруст сразу прекратился. Несколько секунд ничего не происходило. Потом раздались торопливые шаги — человек бросился прочь, ломая наст под ногами.
Артём опустил ружье и горько усмехнулся.
— Видишь, Черный, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Уже ходят.
Ворон выглянул из укрытия и коротко каркнул.
Первую ночную попытку удалось остановить.
Но Артём понимал: это только начало.
Настоящее столкновение придет днем, когда люди соберутся не по одному, а толпой. Когда страх даст им смелость, которой не хватает в одиночку. Когда знакомые лица окончательно превратятся в чужие.
Рассвет приближался медленно, холодно, неумолимо.
И вместе с ним приближался час, который должен был решить всё.
Рассвет не принес облегчения.
Свет медленно расползался над лесом, но в нем не было ни тепла, ни надежды. Солнце поднялось тяжелым красноватым кругом, висевшим над темной стеной деревьев, и его тусклый свет окрашивал снег в бледно-розовый оттенок. От этого кладбище казалось еще более страшным, будто сама земля под белой коркой кровоточила от мороза и человеческой боли.
Артём сидел на поваленном дереве, затекший, промерзший, с онемевшими пальцами и тяжелой головой. За ночь холод пробрался под одежду, в суставы, в кости. Когда он попытался встать, спина отозвалась резкой болью, ноги будто стали деревянными.
Он медленно разогнулся и посмотрел на могилу.
Черный уже не спал. Птица выбралась из укрытия и сидела на краю креста, чистя перья короткими аккуратными движениями. Мороз сделал их жесткими, на кончиках поблескивал иней. Но ворон выглядел лучше, чем вчера утром. Он держался прямо, глаза снова стали ясными и внимательными.
Увидев, что Артём поднялся, птица издала тихий гортанный звук. В нем не было тревоги. Скорее спокойное приветствие, будто ворон спрашивал: новый день начался, и мы всё еще здесь?
Артём подошел к могиле. С рукавицы он смахнул снег с маленькой фотографии, закрепленной на кресте, и долго смотрел на лицо сына. Даня улыбался с той беззащитной ясностью, с какой умеют улыбаться только дети, не знающие, что мир может быть жестоким.
Эта улыбка ударила сильнее ночного холода.
— Ну вот, сынок, — тихо сказал Артём. — Пережили ночь.
Голос прозвучал хрипло, чуждо.
Он понимал, что не может оставаться на кладбище бесконечно. Нужно было вернуться домой, проверить Марину, согреться, поесть хоть что-нибудь. И главное — подготовиться к тому, что должно было случиться в полдень.
Срок, который дали люди, истекал. Каждая минута приближала их шаги по дороге к кладбищу. Артём чувствовал это так ясно, словно уже слышал скрип снега под чужими сапогами.
Он повернулся к ворону.
— Я скоро вернусь, брат. Никуда не уходи. Они придут. Но я постараюсь прийти раньше.
Черный наклонил голову и коротко каркнул. Артём хотел верить, что птица поняла хотя бы интонацию.
Дорога обратно далась ему тяжело. Ноги налились свинцом, тело ломило от бессонницы, но хуже усталости было предчувствие. Оно лежало на плечах невидимым грузом, давило сильнее любого мешка.
Деревня издали выглядела мирной. Из труб поднимался дым, где-то во дворе мычала корова, слышался стук топора. Но Артём уже знал: это только поверхность. За закрытыми ставнями, за тихими дворами, за дымом из печных труб копился страх.
И этот страх сегодня выйдет наружу.
Когда он вошел в дом, то остановился на пороге, удивленный.
Марина не лежала в постели.
Она была на ногах. В темном платье, с убранными волосами, бледная, осунувшаяся, но собранная. В доме было прибрано, печь жарко натоплена, на столе стоял завтрак. Но в этой чистоте не было прежней домашней мягкости. Всё выглядело так, будто Марина готовилась не к обычному утру, а к чему-то важному и страшному.
Она двигалась резко, нервно. На впалых щеках горел нездоровый румянец, глаза блестели лихорадочно. Услышав шаги мужа, она повернулась.
— Он жив? — спросила сразу.
Артём поставил ружье в угол.
— Жив. Ночь выдержал. Сидит на кресте.
Марина закрыла глаза, будто эти слова удержали ее на ногах.
— Я знала, — прошептала она. — Почему-то знала.
Она поставила на стол кружку, но руки у нее дрожали. Артём заметил это, подошел ближе и накрыл ее пальцы своей ладонью.
— Тебе надо отдохнуть.
— Нет.
Она сказала это тихо, но так твердо, что Артём не стал спорить.
Они сели за стол. Еда была горячей, но оба почти не притронулись к ней. Слова казались лишними, пустыми, неспособными вместить то, что происходило. За окном светлело, и с каждым новым лучом в дом будто входило ожидание беды.
Тишину нарушил скрип калитки.
Потом тяжелые шаги на крыльце.
Артём напрягся. Рука сама потянулась к ножу, лежавшему у края стола, но стук в дверь прозвучал не грубо. Не требовательно. Скорее устало, даже виновато.
— Войдите, — сказал Артём.
Дверь открылась, впуская в дом облако морозного пара. На пороге стоял Иван Петрович, старший в поселке, человек уже немолодой, грузный, с обветренным лицом и усталыми глазами. Он много лет помогал решать местные дела, знал каждую семью, каждую ссору, каждую беду. Обычно говорил спокойно и умел усмирить даже самых горячих.
Но сейчас он выглядел постаревшим. В руках мял шапку, глаза прятал.
Он не прошел сразу в комнату. Остался у порога, будто чувствовал, что в этом доме ему не рады.
— Доброе утро, если его можно так назвать, — глухо сказал он. — Я один пришел. Без мужиков. Поговорить хотел по-человечески.
Артём молча указал на табурет.
Иван Петрович покачал головой.
— Не сяду. Не за этим пришел. Времени мало.
Марина стояла у печи, не сводя с него взгляда.
Старший вздохнул, провел ладонью по лицу.
— Артём, послушай меня. Я тебя давно знаю. И отца твоего знал. Ты человек крепкий, правильный. Но сейчас ты идешь туда, откуда можно не вернуться.
— Куда именно? — тихо спросил Артём.
— Против людей.
Артём усмехнулся одними губами.
— Это люди идут против могилы моего сына.
Иван Петрович болезненно поморщился.
— Я понимаю, как это звучит. Понимаю, что тебе сейчас любое слово поперек горла. Но и ты пойми: деревня напугана. За ночь такое наговорили, что уже никто никого не слышит. У одного хозяина теленок родился слабым и сразу пал. У соседки куры передохли. Где-то собаки всю ночь выли. Совпадения, Артём. Я-то понимаю. Но они — нет.
Он помолчал и добавил тише:
