— Всё связывают с твоим вороном.
Марина вцепилась пальцами в край стола.
— С нашим вороном? — переспросила она.
Иван Петрович опустил глаза.
— Говорят, смерть в деревне поселилась. Говорят, птица — проводник. Что пока она сидит на кресте, покоя не будет ни мертвым, ни живым. Глупость. Темнота. Страх. Но когда страх собирает людей вместе, он становится силой.
Артём слушал не перебивая. С каждым словом лицо его делалось всё жестче.
— И что ты предлагаешь? — спросил он наконец. — Убить его? Друга моего сына убить, чтобы кому-то спокойнее спалось?
— Я не сказал убить.
— А что?
— Прогони. Увези далеко в лес. Напугай выстрелом. Посади в клетку, если сможешь. Сделай что угодно, только убери его с кладбища.
Артём резко поднялся.
— Он не вещь, чтобы его убирать.
— Артём…
— Он там не ради людей сидит. Не ради приметы. Он там потому, что сам выбрал это место.
— Он птица, — устало сказал Иван Петрович. — Дикая птица.
— А люди тогда кто? — голос Артёма стал ниже. — Если идут толпой на могилу ребенка с палками и ружьями?
Старший промолчал.
Потом сказал почти шепотом:
— К обеду они соберутся. Василий уже ходит по дворам. Подбивает мужиков. Кто-то возьмет вилы, кто-то лопату, кто-то ружье. Я пытался остановить. Не слушают. Я послал за помощью, но дороги занесены. Пока кто-нибудь доберется, всё уже закончится.
Марина закрыла рот ладонью.
Артём стоял неподвижно.
— Уступи, — попросил Иван Петрович. — Ради Марины. Ради себя. Ради памяти сына. Не делай из его могилы поле битвы.
Эти слова повисли в комнате тяжелее дыма.
И вдруг Марина шагнула вперед.
До этого она молчала, но теперь голос ее прозвенел так ясно, что оба мужчины повернулись к ней.
— Ради памяти сына? — сказала она. — А вы знаете, кто был рядом с Даней в последние дни?
Иван Петрович растерянно посмотрел на нее.
— Марина…
— Вы не знаете. Никто не знает. Когда метель отрезала нас от дороги, когда мы ждали помощи, когда сын задыхался у меня на руках, этот ворон прилетал к окну. Бился в стекло. Я думала, он просится в тепло. А он, может быть, звал. Может, чувствовал, что с Даней что-то не так.
Голос ее дрогнул, но она не остановилась.
— Вы все сидели по домам. И правильно делали, мороз был страшный. Я никого не обвиняю. Но он был рядом. Он прилетал. Он видел нашего мальчика живым. А теперь сидит у его могилы. И вы хотите, чтобы мы его прогнали? Чтобы предали того, кто пришел проститься?
Иван Петрович смотрел на нее с изумлением. Казалось, он впервые увидел не сломанную горем женщину, а человека, в котором боль превратилась в силу.
— Не будет этого, — сказала Марина. — Не уступим.
В комнате стало тихо.
Артём медленно повернулся к жене. В его взгляде на мгновение мелькнуло что-то теплое и страшное одновременно — гордость, любовь, отчаяние.
Иван Петрович понял, что разговор окончен.
Он надел шапку. Рука его дрогнула.
— Я сделал, что мог, — сказал он глухо. — Пытался вас предупредить. Не держите зла, если всё пойдет плохо.
Он задержался у двери.
— Берегите себя.
Дверь закрылась за ним, и дом будто окончательно отрезало от остальной деревни.
Артём посмотрел на часы.
Оставался час.
Всего час до того момента, когда знакомые люди перестанут быть соседями.
— Собирайся, — сказал он Марине. — Одевайся теплее.
Она не спросила куда. Уже знала.
— Мы идем?
— Да. Вместе.
Артём достал патронташ. Несколько секунд смотрел на боевые патроны, затем отложил их в сторону. Взял другие — те, что могли остановить, напугать, ранить по ногам, но не убить.
Он не хотел крови.
Он хотел защитить.
Но широкий охотничий нож всё же повесил на пояс. Не потому, что хотел им пользоваться. Потому что больше не доверял ни словам, ни обещаниям, ни здравому смыслу толпы.
Марина одевалась молча. Накинула теплый платок, застегнула пальто, взяла рукавицы. Лицо ее было бледным, но уже не пустым. В нем появилось то, что страшнее отчаяния, — решимость человека, у которого почти всё отняли.
Они вышли из дома вместе.
Деревня провожала их молчанием.
Окна, еще недавно казавшиеся пустыми, теперь смотрели на них чужими глазами. За занавесками мелькали лица. Кто-то отдергивал ткань, кто-то прятался, кто-то следил открыто. На улице почти никого не было, но Артём чувствовал: за их спинами уже начинается движение.
Там собиралась темная сила.
Не злодейская, не чужая. Страшнее. Обычная человеческая сила, рожденная из страха и уверенности в собственной правоте.
Они шли к кладбищу, держась за руки. Со стороны могли бы показаться супругами, которые идут на обычную могилу после похорон. Но каждый их шаг был шагом навстречу столкновению.
Снег под ногами скрипел. Ветер нес по дороге мелкую белую пыль. Лес впереди стоял темной стеной.
Когда они поднялись на холм, Черный встретил их громким криком.
Ворон сидел на крыше своего укрытия, распушив перья. После ночи и утренней еды он выглядел сильнее. Черное оперение блестело, глаза были живыми, внимательными. Увидев Марину, птица сорвалась с места и полетела к ней.
Марина замерла.
Черный опустился не на землю, а прямо ей на плечо. Осторожно, почти бережно, стараясь не вонзить когти в ткань пальто.
Она перестала дышать.
Птица наклонилась и потерлась клювом о ее щеку.
Этот жест оказался таким доверчивым и нежным, что Марина тихо вскрикнула. Потом подняла руку и осторожно коснулась жестких перьев. Слезы выступили у нее на глазах, но это уже были другие слезы. Не только горя. В них была благодарность.
— Черный, — прошептала она. — Ты хороший. Ты хороший…
