— Потому что я вижу, что у тебя хорошие, правильные глаза, — ровно пояснила она. — А это значит, что и мать у тебя хорошая женщина. Купи то, что сам хотел бы ей подарить.
Он вошел в сверкающий зал, чувствуя себя неуклюжим медведем в посудной лавке. Свет софитов отражался в бриллиантах и платине. Он долго бродил между витрин, вспоминая мозолистые, изработавшиеся руки матери, ее старенький халат и выцветший платок. Вычурные колье казались здесь неуместными. В конце концов, он остановил выбор на изящной, но скромной серебряной цепочке с миниатюрным кулоном. Вернувшись в салон автомобиля, он показал бархатную коробочку Амире.
— Слишком скромно, — констатировала она, оценив украшение.
— Моей маме так будет спокойнее и привычнее, — твердо ответил Максим.
Она задумчиво кивнула.
— Мудрый выбор.
Она не стала проверять чеки или требовать сдачу. В тот вечер Максим долго сидел на краю кровати в своей комнате, вертя коробочку в руках. Набрал номер Заречного.
— Мам, я тут тебе небольшой подарок передам с оказией, — сказал он, стараясь звучать буднично.
— Максимка, ну зачем? Не трать на меня копейки, копи! — тут же запричитала она.
— Это не трата, мам. Это нужно.
Он не стал вдаваться в подробности происхождения денег, чтобы не волновать ее еще больше.
Спустя неделю непрерывной работы Максим начал фиксировать странные детали устройства особняка. На втором этаже находилось изолированное крыло. Массивные двери туда были всегда наглухо заперты. Туда был строжайше запрещен вход всем: от уборщиц до начальника охраны. Единственными людьми, имеющими туда доступ, были сама Амира и ее личный секретарь Ясмин — сухая, подтянутая женщина лет пятидесяти с ледяным, немигающим взглядом.
Периодически на виллу наведывались двое мужчин — родные племянники Амиры. Омар и Зейд. Это были высокие, холеные арабы, упакованные в костюмы индивидуального пошива. Их появление всегда мгновенно сгущало атмосферу в доме до состояния натянутой струны. Они улыбались тетушке слишком приторно, говорили слишком громкими, елейными голосами, словно пытались убедить не столько ее, сколько самих себя в своей безграничной любви.
— Драгоценная тетушка, вам давно пора подумать о спокойном будущем, — случайно услышал Максим голос Омара, проходя по коридору мимо приоткрытой двери гостиной.
— Я только о нем и думаю, Омар, — последовал холодный, как жидкий азот, ответ Амиры.
После их визитов она могла часами сидеть у панорамного окна, неподвижно глядя на темные воды залива. Ее лицо превращалось в каменную маску. Максим кожей чувствовал: он оказался в доме, который только снаружи похож на дворец, а внутри напоминает пороховую бочку. Но он жестко одергивал себя: это не его война. Его задача — крутить руль, получить зарплату, закрыть долг и улететь домой. И все же, наблюдая за Амирой через зеркало заднего вида, он не мог отделаться от навязчивого вопроса: кем на самом деле является эта парализованная женщина, в совершенстве владеющая его родным языком и просчитывающая ходы на десять шагов вперед? И почему его не покидает липкое предчувствие, что должность водителя — это лишь прелюдия к чему-то страшному?
Ритм жизни вошел в привычную колею, но долгожданного душевного равновесия это не принесло. Время в Дубае летело со скоростью спорткара: бесконечная череда встреч, подписаний, телефонных переговоров. Амира Аль-Файед существовала в этом бешеном темпе не один десяток лет, и, казалось, ее физический возраст не имел власти над ее железной волей.
Каждое утро Максима начиналось по одному и тому же сценарию. Он выходил во внутренний двор еще до того, как солнце успевало раскалить воздух. Легкий бриз приносил с залива запахи морской соли и цветущих магнолий. Пальмы мерно раскачивали кронами. Он с маниакальной тщательностью проверял автомобиль: давление в покрышках, уровень масла и тормозной жидкости, полировал стекла до невидимости. Машина должна была быть безукоризненной. Интуиция подсказывала ему: в этом доме любая, даже самая ничтожная оплошность может стать поводом для мгновенного увольнения.
Тарик работал с точностью швейцарского хронометра. Ровно в 8:30 он вывозил кресло с Амирой из лифта. Она всегда выглядела безупречно. Дорогие, струящиеся ткани, газовые шарфы, нить натурального жемчуга. Металлические спицы инвалидного кресла сверкали на солнце. Ее движения были заторможенными, неуверенными, но взгляд оставался острым, как бритва.
— Сегодня по плану центральный офис банка, затем встреча с советом директоров строительного холдинга, — чеканила Ясмин, протягивая Максиму планшет с маршрутом.
Максим галантно открывал дверцу, осторожно помогая Амире перебраться на кожаное сиденье. Правая сторона ее тела слушалась откровенно плохо. Пальцы подрагивали, движения получались рваными. Пару раз он замечал, как она судорожно морщилась, преодолевая скрытую боль, но с ее губ ни разу не сорвалось ни единого стона или жалобы.
Оказавшись в стенах банка, она словно сбрасывала невидимую кожу, превращаясь в безжалостного хищника. Максим, дежуривший у массивных дверей переговорной, часто улавливал обрывки жестких дискуссий.
— Категорически нет, господин Аль-Мансур. Мы будем пересматривать эти условия. Я не ставлю свою подпись под бумагами, где мелким шрифтом прописан обман.
Тон ее голоса исключал любые компромиссы. В ответ слышалось лишь невнятное бормотание и попытки оправдаться. Максим с каждым днем убеждался все сильнее: перед ним сидит не просто богатая, уставшая вдова, а титан бизнеса, человек, не привыкший проигрывать.
Однажды, после особенно напряженных переговоров, она неожиданно нарушила регламент:
— Останови машину у набережной.
Максим удивленно вскинул брови, но плавно припарковал седан у парапета. Солнце играло бликами на лазурной воде, слепя глаза. Амира опустила стекло и долго, не отрываясь, смотрела на горизонт.
— Ты тоскуешь по своему дому? — вдруг прозвучал ее голос.
Вопрос выбил его из колеи.
— Да, госпожа.
— Расскажи мне о нем.
Он замялся, чувствуя неловкость, но слова полились сами собой. Он рассказывал о Заречном, о бескрайнем поле за их ветхим забором, о густом, дурманящем запахе свежевспаханного чернозема. Об отце, который с малолетства приучал его к тяжелому труду и запрещал жаловаться на усталость. О матери, чьи воскресные пироги собирали за столом всю семью. Амира слушала его исповедь с закрытыми глазами, ни разу не перебив.
— Твоя мать… — тихо произнесла она, когда он замолчал. — Она женщина сильной воли?
