— ледяным тоном осведомился он.
— Я лишь озвучиваю факты, любезный, — картинно развел руками Омар.
— Факты — это то, что подтверждено документами, — отчеканил Максим, глядя ему прямо в переносицу. — Все остальное — это грязные сплетни базарных баб.
Зейд издевательски хмыкнул:
— Так просветите нас, Максим. Вы женились на нашей тетушке по безумной, страстной любви?
Провокационный вопрос повис в душном воздухе. Амира сидела с гордо поднятой головой, глядя сквозь племянников. Максим выдержал театральную паузу.
— Я вступил в этот брак честно, — его голос звучал ровно и мощно. — И ни один человек в этом зале не обладает моральным правом публично копаться в мотивах двух взрослых, самостоятельных людей.
В его ответе не было ни капли базарной агрессии, лишь несокрушимая твердость. Но информационный урон был нанесен. Деловые партнеры Амиры начали обмениваться многозначительными взглядами. В их глазах заплясали черти сомнения.
По пути на виллу в салоне автомобиля стояла гробовая тишина. Лишь когда они оказались в безопасных стенах гостиной, Амира глухо произнесла:
— Этот цирк был вполне ожидаем.
— Они целенаправленно пытались втоптать меня в грязь, — процедил Максим, сбрасывая пиджак.
— Ошибаешься, — возразила она. — Их целью был не ты. Они пытались посеять в умах моих инвесторов сомнения в моей адекватности. Выставить меня выжившей из ума маразматичкой, ставшей жертвой дешевого брачного афериста.
Максим с силой потер лицо:
— И что теперь? Мы стерпим?
— Теперь они свято верят, что нанесли сокрушительный удар в наше самое уязвимое место.
Вечером Ясмин принесла тревожные сводки: ряд крупных инвесторов уже направил официальные запросы с требованием предоставить дополнительные гарантии финансовой стабильности холдинга. Корпоративный кризис начал набирать обороты.
— Они практически добились своей цели, — мрачно резюмировал Максим.
Амира пронзила его взглядом:
— А ты сам? Ты чувствуешь себя униженным после их слов?
Он долго молчал, переваривая эмоции.
— Да. Мне было мерзко.
— И это прекрасно, — неожиданно заявила она.
Он недоуменно уставился на нее:
— В каком смысле?
— В том смысле, что душевная боль — это доказательство того, что ты живой человек с принципами. Но запомни: боль никогда не должна диктовать тебе решения. — Она поднялась с кресла без малейшего усилия и уверенным шагом подошла к рабочему столу. — Завтра мы демонстративно, с привлечением прессы, переводим контрольный пакет активов в независимый швейцарский фонд. Это будет сигнал рынку: контроль жестче, чем когда-либо.
— А если они продолжат свою грязную кампанию?
— Они обязательно продолжат, — хладнокровно кивнула Амира. — И именно в этот момент мы запустим финальный сценарий.
Поздней ночью Максим сидел в одиночестве на открытой террасе. В ушах до сих пор звенели издевательские слова Омара: «Нищий гастарбайтер… больная мать». Он достал телефон и позвонил Алине.
— Сестренка, у вас все тихо? — спросил он без приветствий.
— Да, Макс, а что случилось? Голос какой-то дерганый.
— Просто проверяю.
Алина замялась:
— Слушай, тут у нас в Заречном на днях какой-то хлыщ на джипе крутился. Расспрашивал соседей про тебя, про наши долги. Люди говорят, из банка прислали проверяющего.
У Максима внутри все похолодело.
— Он к вам в дом ломился? Что-то требовал?
— Нет, просто задавал вопросы и уехал.
Он зажмурился до боли.
— Алин, слушай меня внимательно. Двери никому не открывать. Со двора без нужды не выходить. Если что-то покажется подозрительным — звони мне в любую секунду дня и ночи.
Он сбросил вызов и долго сверлил взглядом темную гладь залива. Щупальца этой дубайской игры дотянулись до его родного Заречного. Это означало, что финал будет кровавым. И ставки повышены до предела. Но выбор был сделан, и Максим не привык отступать.
На следующий день после скандального приема на вилле воцарилась противоестественная, ватная тишина. Воздух казался густым, хоть топором руби. Персонал передвигался на цыпочках, боясь издать лишний звук. Ясмин заперлась в секретном бункере. Амира весь день провела у окна гостиной. Формально на ее коленях лежали финансовые сводки, но ее невидящий взгляд был устремлен куда-то за горизонт залива. Максим варился в собственном соку. В нем бурлила токсичная смесь эмоций: жгучая обида, унижение и бессильная ярость от того, что его личную трагедию, его нищету и боль матери выставили на всеобщее обозрение, как уродцев в цирке. Он не страшился за собственную шкуру. Его съедал животный страх за семью.
С наступлением сумерек он решительно вошел в спальню. Амира сидела в своем инвалидном кресле, вновь нацепив маску уставшей, сломленной старухи. Он плотно закрыл за собой дверь.
— Все. Хватит, — глухо, но твердо сказал он.
Она медленно подняла на него глаза.
— О чем ты, Максим?
— Об этом спектакле. О ваших ролях. Я хочу поговорить как нормальные, живые люди. Без масок.
В ее взгляде промелькнуло понимание. Она плавно, без старческой натуги поднялась из кресла и подошла к огромному окну, глядя на ночной город.
— Я тебя внимательно слушаю.
Он приблизился.
— Да, я заключил этот брак исключительно ради денег, — начал он рубить правду-матку. — Да, моя семья по уши в долгах. Да, моя мать умирала без операции. Я не строю из себя рыцаря на белом коне, но я никогда не был ни альфонсом, ни вором!
Она слушала, не проронив ни звука.
— Когда эти ублюдки вывалили все это перед полным залом… — у него перехватило дыхание, — мне стало мучительно стыдно. Хотя головой я понимаю, что моя совесть чиста.
— Испытывать стыд — не значит быть виноватым, — тихо, но веско ответила Амира.
Он впился в нее взглядом:
— А вам? Вам было больно, когда они назвали вас выжившей из ума развалиной?
Она долго молчала, словно взвешивая ответ.
— Когда тебя в лицо называют старой дурой — это не причиняет боли, — наконец произнесла она. — Это предсказуемая грубость. По-настоящему больно становится тогда, когда люди, которых ты вырастила, выучила и озолотила, смотрят на тебя не как на человека, а как на досадную помеху на пути к сейфу. — Ее голос не дрогнул, но в глазах плескалась вековая усталость. — Максим, я сорок лет своей жизни положила на алтарь этого бизнеса. Я ломала через колено арабских шейхов, которые считали, что место женщины — на женской половине дома, а не в кресле CEO. Я прошла через дефолты, предательства друзей и смерть любимого мужа. Но самое унизительное в этой жизни — другое.
— Что же?
— Это когда тебя пытаются списать в утиль и похоронить заживо только потому, что твоя кожа покрылась морщинами.
Максим смотрел на нее с замиранием сердца.
— Я вас никуда не списываю, — очень тихо, но искренне произнес он.
Она перевела на него взгляд своих бездонных глаз.
— Я знаю это, Максим…
