И ушла, не попрощавшись. Даже не обернулась. Каблуки простучали по коридору. Резко. Зло.
Максим задержался на секунду у двери, посмотрел на меня. И в этом взгляде я прочел не злость, а растерянность. Беспомощную. Детскую. Как у человека, который стоит между двумя стенами и не знает, какая раздавит первой. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но не сказал. Повернулся и вышел следом за женой.
Алена хотела квартиру. Я отказал. Тогда я думал, это просто неприятный разговор. Я не знал, что подписал себе приговор.
Через несколько дней я звонил Максиму. Спросить, как Алена себя чувствует, как беременность. Он не взял трубку. Набрал снова. Сброс. На третий раз линия была занята. Я подождал полчаса и набрал еще раз. Гудки шли, шли, и вдруг — соединение. Но не голос Максима. Шорох, фон, как будто телефон лежал в кармане или на столе, и кнопка нажалась случайно.
И голос Алены. Громкий, визгливый, на грани крика:
— Твой отец жадный старик! Ему на нас плевать! На тебя, на ребенка, на всех! Ему квартира дороже внука! Ты хоть понимаешь, с кем мы имеем дело?
Максим что-то отвечал. Тихо, неразборчиво, подавленно.
— Ты как мужик вообще или нет? Он тебе в лицо сказал: «Не дам». А ты сидишь и молчишь!
Связь оборвалась. Может, Максим увидел вызов, может, телефон упал. Я сидел с трубкой в руке, и в квартире было так тихо, что я слышал, как тикают часы на кухне. Что-то холодное заползло в грудь. Не обида. Хуже. Понимание. Я двадцати лет проверял чужую отчетность и научился распознавать момент, когда цифры перестают быть ошибкой и становятся схемой.
Алена не просто хотела квартиру. Она перекраивала моего сына. Краила под себя, как портниха ткань. Методично, терпеливо, стежок за стежком. И ткань не сопротивлялась.
Выкидыш и обвинение
Я решил не звонить какое-то время, дать остыть. А через неделю поехал к ним сам с подарками для будущего внука. Купил набор: одеяльца, костюмчик, маленькие ботиночки. Стоял в магазине, выбирал, и горло перехватывало. Внук. Мой внук. Первый. Может быть, единственный. Ради этого можно стерпеть и Алену, и ее взгляды, и ее слова.
Я позвонил в дверь. Открыл Максим, лицо серое, помятое.
— Пап, ты бы предупредил…
Я протянул пакет:
