Нотариус, пожилая женщина в очках на цепочке, посмотрела на меня с профессиональным безразличием. Я положил перед ней стопку бумаг. Заявление о ложном доносе, копии переписки Алены с Нелли, выписку из медицинской карты, справку из тюрьмы о визите Алены с доверенностью, запись из журнала посещений с фамилиями конвоиров. И голосовое сообщение. То самое, которое я оставил Максиму в день выкидыша, с датой и временем. На первом суде его отмели как косвенное. Но теперь, в связке с перепиской Алены, где она сама признает, что я не приходил, оно становилось бетонным алиби.
— Вы хорошо подготовились, — сказала нотариус, перебирая листы.
— У меня было два года, — ответил я.
Она заверила все за сорок минут. Я сложил документы в папку, поблагодарил и вышел.
Следующая остановка — отделение полиции. Дежурный принял заявление без энтузиазма. Такие дела не любят. Но когда я выложил доказательную базу, он позвал старшего. Тот листал бумаги минут пятнадцать, откладывал, возвращался, перечитывал, потом поднял на меня глаза, и в них было что-то похожее на уважение. Следователь, однако, оказался скептиком. Сухой мужчина с усталыми глазами, он выслушал меня и отложил папку в сторону:
— Знаете, сколько таких заявлений я получаю от бывших осужденных? Каждый второй считает себя невиновным.
Я не стал спорить. Молча достал переписку Алены с Нелли, где та прямым текстом признавалась в фабрикации. Положил рядом медкарту. Сверху — распечатку голосового с геолокацией.
Следователь замолчал. Перечитал переписку дважды. Потом убрал папку в стол и сказал:
— Ладно. Возбуждаю. Вы и сами это собрали?
— С помощью, — кивнул я. — Но структуру сам. Я привык работать с документами.
Он хмыкнул, покачал головой. Вызвал дежурного следователя. Тот пришел через десять минут, молодой, с кофе в бумажном стаканчике. Сел напротив, начал читать. Кофе остыл, пока он листал.
— Здесь на полноценное дело хватит, — сказал он наконец. — Я возьму в производство.
Я знал, что будет. Я считал не только цифры. Я считал вероятности. И вероятность того, что при таком пакете документов дело не возбудят, была близка к нулю.
В тот же день Светлана Мироновна подала свое заявление о незаконном проживании посторонних лиц в моей квартире. Она сделала это ровно так, как мы обговорили еще через письма, пока я сидел. Светлана — человек слова. Жена когда-то говорила: «Если что случится, Светлана не подведет». Жена не ошиблась.
Полиция приехала на следующий день. Инспектор вручил Максиму и Алене предписание. 48 часов на то, чтобы освободить квартиру. Я при этом не присутствовал. Не хотел. Мне рассказала Светлана. Она говорила, что Алена побледнела и начала кричать. А Максим стоял молча, как будто его ударили. Но самое главное было впереди.
Через два дня я пришел в свою квартиру. Открыл дверь ключом, который Светлана хранила все эти годы. На пороге стояли коробки. Максим и Алена паковали вещи. Полицейский сидел на кухне, пил чай и ждал, пока они закончат. Максим увидел меня первым. Он замер с коробкой в руках. Лицо серое, глаза красные. Не спал, видимо.
— Папа, ты что творишь? — Голос сорвался на полтона…
