Последние дни тянулись странно. Не медленно и не быстро. Как-то вбок. Будто время решило идти не по прямой. Я продолжал зачеркивать дни в тетради, и каждая новая черта ложилась легче предыдущей. Не потому, что я радовался. Радость осталась где-то в прошлой жизни, там, где еще существовали слова «семья» и «сын». Черты ложились легче, потому что каждая приближала не свободу, а начало.
В предпоследний вечер я сидел на койке и смотрел в тетрадь. Последние страницы были заполнены аккуратно, плотно, без помарок. Все, что нужно, на своих местах. Имена, даты, адреса, статьи, ссылки на законы, хронология событий, список свидетелей, порядок действий после освобождения. Не дневник — операционная карта. Не крик о справедливости — бухгалтерский баланс, в котором каждая строка была проверена дважды. Я перелистал страницы назад, к самому началу. К первым записям, сделанным неровным почерком в первые недели, когда пальцы еще не привыкли к карандашу вместо клавиатуры. «Понять мотив А.» — первая запись. «Найти свидетелей.» — вторая. «Не торопиться.» — третья. Эта третья оказалась самой важной.
Григорий уже спал или делал вид, что спит. В камере было тихо. За окном — фонарь, бросавший на стену прямоугольник желтого света. Я закрыл тетрадь. И в этой тишине, не вслух, про себя, проговорил слова, которые когда-то бросил мне сын. «Мне не о чем с тобой говорить». Только теперь эти слова принадлежали мне и значили другое. Мне действительно не о чем было с ними говорить. Разговаривать будут документы, заявления, повестки, бумага, подписи, печати. Язык, который я знал лучше любого другого.
Утро последнего дня началось с переклички. Обычная процедура. Фамилии, отклики, пересчет. Но моя фамилия прозвучала иначе.
— Жуков. С вещами.
Два слова, после которых коридор становится короче, а свет из окна ярче. Я собрался за десять минут. Вещей у заключенного немного. Бритва, мыло, сменное белье, две книги, которые Светлана прислала по почте, и тетрадь. Остальное — казенное. И к казенному привязываться не стоит.
Григорий не стал прощаться долго. Пожал руку, крепко, по-мужски, без объятий и речей.
— Когда выйду, найди мне клиента, — сказал он с кривой усмешкой. — Мне тоже нужно будет начинать заново.
— Найду, — ответил я. И это было обещание, а не вежливость.
Коридор, КПП, проверка документов, подпись в журнале, ворота, тяжелые, металлические, крашенные серым. Они открылись с тем особенным звуком, который не спутаешь ни с чем. Скрежет. Потом гул, потом тишина. Я вышел. Площадка перед воротами была пустой. Автобусная остановка в ста метрах, забор, за забором дорога, за дорогой поле, за полем — линия леса. Апрельское утро, холодное, с низким серым небом. Никого. Меня никто не встречал. Ни сын, ни невестка, ни старые знакомые. Светлана в этот час уже была в полиции, с доверенностью и заявлением, как мы договорились. Она встретит меня позже, когда первый шаг будет сделан.
Я стоял перед воротами, вдыхал сырой апрельский воздух, и в руке у меня была тетрадь в клетку, потрепанная, с загнутыми углами, с карандашными строчками, просвечивающими сквозь обложку. Тетрадь, которая начиналась как рабочий инструмент аудитора, а стала планом возвращения. Я не оглянулся на ворота, незачем. Я запомнил их на два года вперед. Вместо этого я посмотрел на дорогу. Прямая, ровная, уходящая к автобусной остановке и дальше. К городу, к нотариусу, к полиции. К началу того, ради чего 730 дней стоило терпеть. Я пошел.
Ходы сделаны
Первым делом я пошел к нотариусу. Не домой, не в кафе, не на скамейку в парке глотнуть воздуха свободы. Нет. Я шел по улице с тетрадью в клетку подмышкой, и каждый шаг был выверен как строка в балансе. Два года я готовил этот день. Каждая страница тетради — направление удара. Каждая пометка — фамилия, дата, номер документа…
