Я позвонила папе, когда уже сидела в гостиной с чашкой в руках. «Доехали нормально, — сказала я. — Спасибо за сегодня». «Приезжайте еще», — сказал он и после паузы: «Катя». «Да?» «Ты молодец».
Три слова. Он редко говорил их. Именно поэтому они стоили так много.
«Спокойной ночи, пап». «Спокойной». Я положила телефон, сидела с чаем, смотрела в темное окно.
Несколько дней прошло с того утра в офисе. Того коридора, того крика, тех пальцев на запястье. Казалось, что больше.
Казалось, что между тем утром и этим вечером не дни, а что-то более значительное. Может, так и есть. Я думала о Лидии Степановне.
О том, как она написала объяснительную по собственной инициативе. Это было неожиданно. Может, что-то сдвинулось в ней.
Может, просто испугалась потерять работу. Я не знала. И, честно говоря, сейчас это было не самым важным вопросом.
Важным было другое. Я положила руку на живот. Привычка, которая появилась сама собой за последние несколько дней.
Почти десять недель теперь. Завтра встать на учет, выбрать врача, начать все то, что называется вести беременность. Обычные вещи, которые я откладывала из-за всего остального.
Больше не откладываю. Сергей вышел из кухни, сел в кресло напротив, посмотрел на меня. «Думаешь о чем-то?» — спросил он.
«О завтрашнем дне, — сказала я. — Нужно встать на учет, выбрать женскую консультацию или платную клинику, надо решить». «Давай в платную, — сказал он. — Там можно выбрать врача и без очередей».
«Это дороже». «Я знаю, — сказал он. — Я хочу, чтобы все было хорошо. Давай в платную». Я кивнула. «Хорошо, — сказала я. — Завтра запишусь».
Мы посидели еще немного. Потом я встала, чтобы идти спать. Усталость никуда не делась, просто стала другой, не острой, а фоновой.
Сергей тоже встал. «Катя», — сказал он. «Да».
«Можно я скажу тебе кое-что? Неважно, просто хочу сказать». «Говори». «Я рад, что ты тогда позвонила отцу», — сказал он.
«Не потому, что так все вышло наружу, а потому, что ты не стала молчать. Потому что ты не та, кто молчит до конца. Я об этом забыл, не должен был».
Я смотрела на него. «Это важно было сказать?» — спросила я. «Мне — да», — ответил он. Я думала секунду, потом сказала:
«Я тоже кое-что скажу, неважное». «Говори». «Ты купил мне крекер в клинике, — сказала я. — В автомате, помнишь?» «Помню».
«Это была правильная вещь, маленькая, но правильная». Он немного помолчал, потом сказал: «Буду помнить про крекер».
«Хорошо», — сказала я. Мы пошли спать. Ночью я долго лежала и не спала, не тревожно, просто не спалось, думала. О том, что впереди много месяцев, за которые многое прояснится само.
Что ребенок, который пока не умеет напоминать о себе иначе, чем тошнотой по утрам, однажды станет человеком, которому нужно будет что-то передать. Что я хочу передать ему или ей? Не только цифры в таблицах и умение находить ошибки. Что-то большее.
Я думала о маме, о ее руках, о запахе свитера, о том, что она умерла, когда мне было девять, и я всю жизнь не знала, что она сказала бы мне сейчас, в такую ночь, в такой момент. Может быть, то же, что папа: «Ты молодец». За окном был ночной город, огни, редкие машины, темное небо без звезд.
Я смотрела на потолок и думала, что жизнь очень редко бывает простой и очень редко бывает законченной историей. Что почти всегда это что-то, что продолжается, меняется, требует внимания и усилий. Что самые важные вещи не случаются за один день и не разрушаются за один день.
Они строятся и разрушаются постепенно, в мелочах, в привычках, в том, кому я звоню, когда мне плохо, и кто приезжает после моего звонка. Папа приехал, Дима и Коля приехали. И это я буду помнить дольше, чем все остальное.
Я закрыла глаза. Утром надо позвонить в клинику, записаться к врачу, выйти на работу и сделать еще двадцать обычных вещей.
