Андрей отступил на шаг. В голове загудело, как в пустой кастрюле.
— Покажи.
— Размечтался.
— Оля, если там моя подпись, значит, её подделали.
Сестра хмыкнула.
— Смешно.
— Покажи документы.
— Нет. Ты их и так видел.
Она начала закрывать дверь, но Андрей сунул пакет в щель.
— Хотя бы лекарства возьми.
— Оставь у двери.
— Я хочу увидеть маму.
— А она не хочет видеть тебя.
Эти слова ударили сильнее, чем обвинения. Андрей успел заметить в глубине коридора край маминого халата — серого, с вытянутым рукавом. Мать стояла у стены. Он увидел только её руку, тонкую, с синими венами, и тапок на распухшей ноге.
— Мам, — позвал он.
Рука исчезла.
Дверь закрылась. Цепочка звякнула, ключ провернулся ещё раз.
Андрей постоял на площадке, не двигаясь. Потом медленно наклонился, поставил пакет на коврик и провёл ладонью по лицу. Пальцы были холодные, хотя в подъезде было душно. На языке стоял металлический привкус.
Две недели назад мать сама звонила ему вечером и просила приехать.
— Андрей, ты только Оле не говори, — шептала она в трубку. — Она нервничает. Но мне надо с тобой поговорить. Про бабушкин дом.
Он тогда был в маршрутке, зажатый между женщиной с сумками и школьником с рюкзаком. Связь пропадала, мотор ревел.
— Мам, что случилось?
— Потом. Не по телефону. Там в доме надо кое-что посмотреть. Старые бумаги, кажется. Я сама уже не помню.
Он обещал приехать в субботу, но в субботу у матери поднялось давление, Ольга вызвала врача, потом начались её упрёки: «Ты появляешься, когда тебе удобно». Разговор о доме отложился.
Бабушкин дом стоял на краю старого посёлка, который давно прирос к городу, но всё ещё жил по своим правилам. Там были низкие заборы, яблони, облезлые лавочки, собаки на цепях и женщины, которые знали не только кто когда пришёл домой, но и с каким лицом. После смерти бабушки дом пустовал. Мать не могла решить, продавать его или оставить. Ольга настаивала на продаже. Её муж Виктор говорил, что «мертвый актив надо превращать в живые деньги». Андрей молчал. Ему было жалко дом — не из-за стен и земли, а из-за запаха сушёной мяты в сенях, скрипа половиц, пятна от иконы на стене и старой криницы во дворе, которую дед когда-то накрыл тяжеленной бетонной плитой.
В детстве им запрещали подходить к этой кринице.
— Там глубоко, — говорила бабушка. — Один раз поскользнёшься — никто не услышит.
Плита лежала криво, заросшая мхом. Возле неё росла груша, дикая, мелкая, кислая. Андрей помнил, как отец сидел под этой грушей в последний год перед уходом из семьи и курил одну сигарету за другой. Тогда Андрей был подростком и ненавидел его так сильно, что даже имя произносить не хотел.
Отец исчез внезапно. Не умер, не уехал официально, не попрощался. Просто однажды не вернулся. Мать сказала, что он бросил их из-за долгов. Ольга плакала неделю, потом перестала и как-то сразу стала взрослой — резкой, хозяйственной, обидчивой. Андрей злился молча. Потом эта злость затвердела и стала частью его, как неправильно сросшаяся кость.
На следующий день после того, как Ольга не пустила его к матери, Андрей поехал к нотариусу.
Приёмная была маленькая, с искусственным фикусом в углу и табличкой «Без бахил не входить». На стене тикали часы. Женщина за стойкой равнодушно пролистывала журнал записей.
— Фамилия?
