— Частями. Через людей. Почтовыми переводами. Лет пять слал. Без адреса обратного. Последний раз написал: «Детям не говорите, пусть считают меня плохим, так им безопаснее». Дурак, конечно. Детям от этого не безопаснее.
У Андрея задрожали руки.
— Вы знаете, где он?
Дорош покачал головой.
— Нет. Последнее письмо было лет пятнадцать назад. Писал, что болен. Просил, если когда-нибудь всплывёт правда, передать.
Он достал из тумбочки старый конверт. Бумага пожелтела. На конверте было написано: «Андрею и Ольге, если правда найдётся».
Андрей не сразу смог взять его. Мария положила ладонь ему на плечо.
Письмо было коротким.
«Дети, я не прошу прощения, потому что просьба ничего не исправит. Я выбрал неправильный способ защитить вас. Надо было остаться и бороться, но я испугался, что из-за моих ошибок вы потеряете дом и мать. Если вы выросли и читаете это, значит, правда всё-таки сильнее страха. Не живите моей трусостью. Говорите друг другу то, что больно говорить. И берегите мать, даже если она тоже ошиблась. Мы все ошиблись. Вы не обязаны любить меня. Просто знайте: я любил вас каждый день».
Андрей дочитал и вышел в коридор. Там стоял автомат с кофе, на подоконнике лежали чужие варежки. Он прислонился лбом к холодной стене и впервые за много лет заплакал по отцу. Не красиво, не тихо — с рваным дыханием, с болью в горле, с бессильной злостью на мёртвые годы, которые уже нельзя было вернуть.
Мария стояла рядом и ничего не говорила. Только держала его за руку.
Весной они собрались у бабушкиного дома.
Дом не продали. Решили пока привести в порядок: починить крышу, заменить проводку, убрать сырость. Не потому, что все вдруг стали дружной семьёй, а потому что никто больше не хотел принимать решения из страха и обиды.
Ольга приехала с дочерью. Она похудела, стала тише. С матерью они разговаривали осторожно, иногда срывались, потом снова пытались. Наталья Ивановна ходила с палочкой, быстро уставала, но настояла, чтобы её привезли.
— Я должна увидеть, — сказала она.
Криницу больше не оставили опасной. Андрей нанял рабочих, те укрепили края, поставили высокий деревянный сруб и крепкую крышку на замке. Не для воды — воды там почти не осталось, — а как память о месте, где правда пролежала слишком долго.
Артём бегал по двору с дочкой Ольги, находил в траве стекляшки и спрашивал, можно ли сделать здесь мастерскую.
— Мастерскую чего? — спросил Андрей.
— Всего. Ты же умеешь чинить.
Мария стояла у груши и улыбалась. Они с Андреем не называли то, что между ними происходило, возвращением. Просто стали чаще пить чай вместе. Просто Артём снова начал оставлять у отца не только рюкзак, но и любимую толстовку. Просто однажды Мария принесла к нему домой свою чашку и сказала: «Мне надоело пить из твоих ужасных кружек». Этого пока хватало.
Наталья Ивановна подошла к кринице. Андрей поддерживал её под локоть. Ольга стояла рядом, обняв себя руками.
— Здесь всё было, — сказала мать.
— Здесь всё закончилось, — ответил Андрей.
Она посмотрела на него.
— Нет. Здесь началось. Просто поздно.
Ольга тихо заплакала. Не так, как раньше — обиженно, требуя, чтобы её утешали. А молча, отвернувшись к забору.
Андрей подошёл к ней. Несколько секунд они стояли рядом, не зная, что делать. Потом он неловко обнял сестру одной рукой. Она застыла, будто не поверила, потом вцепилась в его куртку.
— Я так виновата, — прошептала она.
— Знаю.
— Ты жестокий.
— Нет. Просто честный.
Она всхлипнула и вдруг коротко рассмеялась сквозь слёзы.
— Бабушка сказала бы: «Наконец-то поумнели, оболтусы».
— Она сказала бы хуже.
— Точно.
Они стояли у старой груши, под которой когда-то отец курил, не зная, как выбраться из собственной ошибки. Ветер шевелил молодые листья. Во дворе пахло мокрой землёй, свежими досками и дымом от соседской печки.
Андрей достал из кармана фотографию, ту самую, найденную в комоде. Он отдал её матери.
Наталья Ивановна долго смотрела на снимок. Потом провела пальцем по лицу Сергея, по маленькой Ольге, по насупленному Андрею.
— Я думала, если правда выйдет, она нас уничтожит, — сказала она.
Мария подошла ближе…
