Пауза.
— Он сказал, что если я скажу, будет хуже.
Я замерла.
Не хотела подслушивать, но эти слова сами вошли в меня, как холодная игла. Я отложила книгу и лежала неподвижно, пока не поняла, что разговор закончен. Потом встала и пошла к сыну.
Егор сидел на кровати с телефоном в руке. Увидев меня, он мгновенно собрался. На лице появилось выражение, которое я с тех пор возненавидела: «Всё нормально, мам. Ничего не случилось».
В четырнадцать лет он уже умел так закрываться.
Я не стала ходить кругами.
— Я слышала, — сказала я.
Он молчал. Долго. Потом медленно лёг на спину и уставился в потолок. Я села рядом и не торопила. Просто сидела, чтобы он понял: я не уйду и не стану делать вид, что не заметила.
Он рассказал не всё. Но того, что рассказал, было достаточно.
За последний год Роман несколько раз оставался с ним без взрослых. В подъезде у Лидии Петровны, на загородном участке, один раз даже у нас дома, когда я была на работе, а Андрей задержался. Роман называл это «проверкой».
Его слово — «проверка».
Он выкручивал Егору руки, бил по затылку, толкал, иногда ударял в живот. Не всегда так, чтобы оставить сильный след, но всегда так, чтобы было унизительно. Чтобы Егор почувствовал: он слабее, он беспомощен, он должен молчать.
И почти каждый раз звучала одна и та же фраза:
— Пожалуешься — будет хуже. Ты не мужик.
Егор не жаловался. Потому что боялся. И потому что в четырнадцать лет слова «не мужик» могут ранить сильнее, чем удар.
Я слушала и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Не было истерики. Не было слёз. Они пришли позже, в ванной, где сын не мог меня увидеть. А тогда внутри поднялась ледяная, ясная ярость. Та, которая не кричит. Та, которая начинает думать.
Я взяла телефон и сфотографировала синяк на шее Егора. Он появился два дня назад. Тогда сын сказал, что упал. Я не поверила, но не стала давить.
Теперь фотографировала молча. Методично. С разных углов.
Егор смотрел на меня с тревогой.
— Мам, зачем?
— На всякий случай.
Утром я поговорила с Андреем. Он сидел на кухне с чашкой кофе и смотрел в окно. Я положила перед ним телефон с фотографией.
Он взял, посмотрел. Чашку поставил на стол.
— Это Роман?
— Егор сам рассказал.
— Когда?
— Ночью.
Андрей долго молчал. Я видела, как напряглась его челюсть. Так бывало, когда он сдерживал первую реакцию и заставлял себя думать. В обычной жизни я считала это хорошим качеством. В тот момент оно меня бесило.
— Я поговорю с Оксаной, — сказал он наконец.
— Андрей, посмотри на шею своего сына.
Он снова замолчал.
— Я поговорю с Оксаной.
Разговор с Оксаной я услышала почти случайно. Андрей звонил ей из кухни, а я оказалась за стеной. Сначала она молчала. Потом голос стал выше, резче.
— Ты серьёзно? Егор это сказал? Он мог всё придумать. Дети преувеличивают.
Андрей ответил тихо:
— Я видел синяк.
— Мальчишки дерутся, это нормально. Ты сам в детстве не дрался? Или забыл? Твоя жена просто никогда нас не любила и теперь нашла повод.
Я вошла на кухню. Андрей посмотрел на меня, и на его лице было что-то странное. Сначала я не поняла, что именно. Потом разобрала.
Стыд.
Не за Романа. Не за сестру. За себя. За то, что этот разговор вообще происходит.
Он закончил звонок и сказал:
— Она всё отрицает.
— Я слышала.
— Я поговорю с Романом напрямую.
Разговор с Романом тоже состоялся. Чем он закончился, Андрей пересказал коротко:
— Он говорит, что они просто баловались. Что Егор неправильно понял.
Я ждала продолжения. Его не было.
— И всё?
— Я сказал ему держаться подальше от Егора.
— И всё, Андрей?
Он не ответил. Встал и вышел из кухни.
Я осталась сидеть перед остывшим кофе и впервые ясно подумала: хорошо. Значит, так. Значит, я сама.
Я пошла к классному руководителю Егора. Молодая женщина, внимательная, с усталым, но живым взглядом, выслушала меня очень серьёзно. Она не перебивала, не закатывала глаза, не пыталась сразу всё объяснить подростковыми особенностями.
Потом осторожно сказала:
— Егор действительно изменился за последние месяцы. Стал более закрытым. Учится всё ещё хорошо, но успеваемость немного просела. Он чаще уходит в себя. Но без заявления с вашей стороны или с его стороны мы официально почти ничего не можем сделать.
Она помолчала и добавила:
— Я могу предложить ему поговорить со школьным психологом. У нас хороший специалист.
Я согласилась.
Егор пошёл. Без желания, но пошёл. Тогда я ещё не знала, что и психологу он будет рассказывать дозированно. Что даже там он сможет казаться почти в порядке.
Примерно в то же время случилась история с машиной соседа у загородного дома Лидии Петровны.
Сосед пришёл утром к ней мрачный, с дрожащими руками. Его старый автомобиль, который стоял у дороги, был повреждён сбоку. Стекло разбито. На земле — следы шин. Было понятно: кто-то ночью взял машину, выезжал неумело, задел ограждение, потом ударил автомобиль.
Роман в ту ночь ночевал у бабушки. Ключи сосед по старой привычке держал в условленном месте. Кто знал — тот знал.
Лидия Петровна заплатила за ремонт. Часть денег, думаю, взяла из отложенных сбережений. Сосед возмущался, но деньги принял и ушёл.
Когда я сказала Андрею:
