— В смысле?
— Глаза. Речь. Он выглядел так, будто что-то принял.
Андрей помолчал.
— Может, просто устал. Ты иногда слишком подозрительна.
— Я много лет работаю с людьми. Я знаю, как выглядит усталость.
— Марина, не надо превращать это в историю.
Я замолчала.
Мы поехали домой, но я запомнила и это.
Потом я осторожно поговорила с Оксаной. Без обвинений, почти вскользь, как женщина с женщиной.
— Оксан, я не хочу тебя пугать, но в прошлый раз Роман выглядел странно. Мне кажется, стоит обратить внимание.
Она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то оскорбительное. В её взгляде смешались раздражение и обида — выражение, которое позже я научилась узнавать сразу.
— Он просто впервые попробовал алкоголь, — сказала она. — Все подростки через это проходят. Не надо драматизировать.
Я кивнула.
— Хорошо.
И больше тогда не стала спорить.
Но когда Роман в следующий раз пришёл с такими же странными глазами, я снова молча отметила это для себя. Потом ещё раз. И ещё.
А затем был день рождения Лидии Петровны. Ей исполнялось шестьдесят четыре. Собрались почти все. Роман привёл с собой одноклассника. Кажется, его звали Кирилл.
Тихий, вежливый мальчик. Совсем не похожий на привычную компанию Романа. Скорее, случайный спутник, чем близкий друг.
После застолья они вышли во двор. Через какое-то время я услышала возню, резкий звук, потом внезапную тишину.
Примерно через полчаса стало ясно, что случилось. Кирилл держал руку как-то неестественно. Оксана ахнула, подбежала, стала смотреть. Запястье выглядело плохо.
— В шутку боролись, — сказал Роман спокойно, почти скучающе. Так объясняют очевидную мелочь, из-за которой взрослые почему-то шумят.
Кирилла отвезли в травмпункт. Позже выяснилось: перелом.
Его родители сначала приехали злые. Были разговоры, повышенные голоса, обвинения. Но Лидия Петровна умела улаживать неприятности. Всё-таки много лет руководящей работы научили её говорить с людьми так, чтобы они постепенно сдавали позиции. Она поговорила с родителями Кирилла, передала деньги на лечение, попросила не раздувать ситуацию. Сказала, что мальчишки есть мальчишки, что такое больше не повторится.
Родители уехали недовольные, но официально никуда обращаться не стали.
Когда вечером я сказала Андрею, что это уже не похоже на случайность, он долго молчал. Потом произнёс:
— Ну, они же всё оплатили. Вроде разобрались.
— Разобрались? — переспросила я. — Деньгами?
Он не ответил сразу. Смотрел куда-то в сторону, будто искал формулировку, которая устроит нас обоих.
— Марин, не начинай.
Я тогда смотрела на мужа и не понимала, как умный, порядочный, честный человек может не видеть очевидного. Или, что ещё хуже, видеть — и отводить глаза. Между этими двумя вещами огромная пропасть. Тогда я ещё не знала, на какой стороне этой пропасти стоит Андрей.
Позже поняла.
К тому времени Егор стал вести себя странно перед семейными встречами. Не истерил, не устраивал скандалов, не просил открыто никуда не ехать. Всё было тише и потому страшнее. То у него внезапно начинал болеть живот, то появлялось слишком много уроков, то он просто говорил:
— Я сегодня не хочу.
Я пыталась спрашивать осторожно:
— Егор, ты чего-то мне не рассказываешь?
Он пожимал плечами и отводил взгляд.
— Всё нормально, мам. Просто не хочется ехать.
Андрей объяснял это подростковым возрастом.
— Им всем в четырнадцать хочется сидеть дома, а не ездить к бабушке.
Я кивала, но внутри не соглашалась. Что-то не складывалось. Егор был не капризным ребёнком. Он не избегал людей просто так.
Однажды вечером я уже легла в постель с книгой. Андрей спал рядом. В квартире было тихо, только из комнаты сына донёсся его приглушённый голос. Дверь была приоткрыта, и я услышала не весь разговор, а только несколько фраз.
— Просто не говори никому, ладно?
