— Слушай, Гордеев. Я на этом производстве столько лет, что уже почти сам часть оборудования. Видел всякое. Как люди по глупости руки под механизм суют. Как трубы рвёт так, что стены дрожат. Но чтобы так — на болезни ребёнка, да ещё своего… Тут у меня слов не хватает. Даже матерных.
— Семёныч, у тебя в последнее время много на что слов не хватает. Ты на прошлой неделе чайник в бытовке до углей довёл.
— Один раз! — возмутился тот и ткнул спичкой в воздух. — За столько лет безупречной службы один несчастный чайник. Это не криворукость, это статистическая погрешность.
Артур потерял то, что ценил сильнее денег: связи, имя, возможность улыбаться людям так, будто всё под контролем. Его фамилию в городе стали произносить тихо, как что-то грязное.
Ларису семья перестала упоминать. Её имя исчезло из разговоров так же аккуратно, как она сама когда-то убрала совесть из собственных решений.
Вероника лишилась последнего прикрытия. Больше нельзя было прятаться за образом несчастной матери. Все увидели, кем она была на самом деле.
Через несколько недель после приговора Матвей разбирал вещи Лики. Карандаши, тетради, альбомы, маленькие записки, заколки. Среди рисунков он нашёл яркий лист.
На нём был мужчина с широкими плечами и короной на голове. Рядом — маленькая девочка с длинными волосами и огромной улыбкой.
Внизу кривыми детскими буквами было написано:
«Мой папа самый храбрый. Он всё равно всё узнает».
Матвей долго стоял с этим листом в руках.
Труднее всего оказалось не ненавидеть виновных. Ненависть пришла легко.
Труднее было снять с себя приговор…
