Десятки сирен звучали со всех сторон. Красные и синие проблесковые маячки заплясали на стенах склада, пробиваясь сквозь грязные окна. В следующую секунду массивные ворота склада с грохотом разлетелись в стороны, снесённые ударом бронированного спецназовского фургона.
Внутрь хлынули десятки вооружённых до зубов бойцов в чёрной форме и масках. Группа захвата действовала молниеносно. «Всем на пол! Руки за голову! Бросить оружие!» — прогремело из мегафона.
Рощин застыл, как соляной столб, его лицо выражало смесь ярости и недоумения. Его охранники растерянно опустили оружие. Человек, которому Север позвонил перед тем, как войти в ловушку, не был дураком.
Он понял всё по одному слову — прощай. Он не стал ждать и поднял на уши всех, кого мог. Он отследил последний сигнал телефона Севера.
Он привёл сюда закон. Не тот продажный, который служил Рощину, а тот, что ещё оставался в системе. Север лежал на холодном бетоне в луже собственной крови.
Он видел бегущие к нему фигуры, слышал крики. Но всё это было уже где-то далеко. Последнее, что он увидел перед тем, как темнота окончательно поглотила его, было лицо Лены, склонившееся над ним.
Он почувствовал её слёзы, капающие ему на щёку, и увидел её губы, шепчущие одно-единственное слово: «Живи». Мир вокруг схлопнулся в белый шум, пронизанный красными вспышками и далёкими, как будто из-под воды, криками. Боль отступила, сменившись всепроникающим звенящим холодом.
Север чувствовал, как его поднимают чьи-то сильные руки, как его несут, как жёсткая поверхность каталки принимает его безвольное тело. Он был больше не участником, а объектом, куском мяса, который пытались спасти. Он плыл в чёрной, вязкой невесомости, и это было не страшно.
Впервые за долгие годы он не чувствовал ни тревоги, ни ярости. Только усталость. Бесконечную, вселенскую усталость.
Впереди, в этой непроглядной тьме, забрезжил тусклый, тёплый свет. Он был похож на огонёк костра в ночной степи. Он манил к себе.
Север поплыл к нему, инстинктивно, как мотылёк летит на пламя. По мере приближения свет становился ярче, и из него начали вырисовываться две фигуры. Он узнал их сразу.
Прапорщик Семёнов снова с двумя руками, в своей старой полевой форме, и дядя Миша в строгом костюме, без страха и слёз на лице. Они не улыбались. Они просто смотрели на него с тихим, спокойным ожиданием.
— Ну вот ты и пришёл, сынок, — сказал Семёнов. И голос его был не человеческим, а эхом в голове Севера. — Твоя битва окончена, время отдохнуть.
— Здесь нет ни жестокости, ни беспредела, сынок, — вторило ему эхо дяди Миши. — Здесь покой, иди к нам. Ты заслужил.
И Север захотел. О, как же он захотел пойти к ним. Сбросить с себя эту неподъёмную ношу, эту боль, эту память.
Просто шагнуть в этот тёплый принимающий свет и раствориться в нём. Перестать быть. Он уже сделал шаг и протянул руку.
— Живи, Саша, живи! Голос Лены, как удар хлыста, пронзил эту благостную тишину. Он ударил его, вырвал из тёплого оцепенения.
Он обернулся. За его спиной в непроглядной тьме была не пустота. Там, как на старой киноплёнке, мелькали образы.
Катя, не в больничной палате, а живая. Вот ей пять лет, она сидит у него на плечах и смеётся, зарываясь пальчиками в его волосы. Вот ей двенадцать, и она с гордостью показывает ему дневник с высшими баллами.
Вот ей семнадцать. Она кружится перед ним в своём выпускном платье, красивая, юная, полная надежд. Она смотрит на него и смеётся.
И этот смех был единственным звуком, который мог заглушить пиканье больничных приборов и эхо выстрелов. Он стоял между двумя мирами. Между миром покоя, где его ждали мёртвые отцы, и миром боли, где в коме лежала его живая дочь.
И он сделал выбор. Он повернулся спиной к свету, спиной к Семёнову и дяде Мише. Он шагнул обратно во тьму, навстречу призрачному смеху своей дочери.
В ту же секунду мир взорвался ослепительной белой вспышкой и чудовищным ударом в грудь. «Разряд! Теряем его!»
«Пульса нет. Адреналин в сердце, ещё разряд. Все отошли!»
Он лежал на операционном столе. Вокруг него в бешеном ритме метались люди в зелёных масках. Его тело было полем боя.
Хирурги боролись за его жизнь с той же яростью, с какой он сам боролся за своё возмездие. Скальпели, зажимы, иглы, кровь. Много крови…
