Жизнь без прикрасЕё квартира, 115-я, находилась прямо под моей, этажом ниже. Мы лет тридцать дружили, хотя со стороны нас едва ли назвали бы подругами: мы всегда открывали друг другу дверь. Галине Степановне было семьдесят четыре года; сорок лет до пенсии она проработала медсестрой в районной больнице. Сухощавая, подвижная, с коротко остриженными седыми волосами, она умела сказать такое, что ответить было нечего. В любую погоду носила свой синий кардиган и знала всё, что происходило у нас в подъезде.
После моего стука дверь сразу открылась — будто Галина за ней и стояла.
— Заходи, Лара. Пирог как раз вынула. Ты чего такая бледная?
Я села на кухне за стол с клетчатой клеёнкой. Вопреки утреннему решению молчать, говорить начала сразу, без предисловий. Сама не знала, почему именно этот вопрос попросился первым.
— Галина, ты у нас всё замечаешь. Скажи, Николай приезжал ко мне в августе? Не в июле, а уже после того приезда?
Она поставила передо мной чашку и пристально посмотрела.
— Был он. Я тебе тогда не сказала: ты ведь в кардиологии лежала. Запасные ключи у меня взял, я их хранила. Объяснил, что кран надо посмотреть.
— Но в августе я всего три дня в больнице провела. Из-за сердца.
— Так я и говорю — три. А он на четвёртый приехал, ты уже домой вернулась. Не помнишь разве?
Я растерялась.
— Нет. Ко мне он не заходил.
— Заходил, Лара. Я его видела: прошёл мимо меня, поздоровался, что-то принёс. Побыл у тебя и ушёл. А под вечер ты сама ко мне пришла, про очки спрашивала. Не видела ли я их. Это-то помнишь?
Очки я помнила. И как спускалась к Галине, и как потом обнаружила их у себя на кухонном подоконнике. Сама туда положила. Но между этими воспоминаниями не было Николая: ни его прихода, ни разговора с ним, ничего.
— Галина, — медленно проговорила я, — я бы не забыла, что сын приезжал. Если бы он был у меня, я бы запомнила. Конечно, запомнила бы.
Ложка в её руке остановилась. Галина сжала её и перестала размешивать чай.
— Послушай, Лара. Он тогда ещё кое о чём меня спрашивал. Странные вопросы были. Я значения не придала: молодой, в голове ветер. А запомнила. Не замечала ли я, что ты путаешься, газ забываешь выключать или на улице теряешься. Я ему ответила: голова у тебя ясная, как у школьной доски. Он кивнул, только мне показалось — разочарованно. Будто не такого ответа ждал. Потом попросил, могу ли я подписать бумагу, что видела, как ты стала забывчивой. Я отказалась. Неправда это, зачем я буду подписывать?
У меня закружилась голова. Опуская чашку на стол, я задела блюдце, и оно звякнуло.
— Галина, ты уверена, что он именно это просил?
— Ты меня за кого принимаешь? — обиделась она. — Я двадцать лет санитаркой в реанимации работала, прежде чем медсестрой стала. И ещё тебе скажу. Пока ты в кардиологии лежала, приходила твоя участковая, Раиса Андреевна. Ей Николай из большого города звонил, жаловался: мать по телефону его не узнаёт, с памятью плохо. Раиса Андреевна мне говорит: «Я Лару тридцать лет знаю, ничего такого не было. А сын настаивал, чтобы я её к психиатру на обследование направила. Думала, беспокоится о ней. Теперь уже не знаю».
Я долго не отвечала. Дождевые капли стучали по подоконнику. Галина вытерла руки полотенцем и поставила поближе ко мне тарелку с пирогом, но есть я не могла. Мне хотелось найти объяснение, при котором всё это оказалось бы недоразумением. Николай далеко, не видит меня каждый день, вот и тревожится. Дети порой от тревоги начинают звонить врачам, настаивать на обследованиях. Всё от любви.
А цыганка могла увидеть пожилую женщину с папкой и придумать страшную сказку, чтобы после предложить за деньги снять сглаз. Она, возможно, знакома с кем-то из нашего подъезда. Галина могла ей что-нибудь рассказать, или Елена из кассы. Вокзал маленький, все друг друга знают.
Поделитесь впечатлением от истории
1Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.
Опасность!! Предупреждение !!