В пятницу я закончила работу раньше. Подрядчик подписал исправленные акты с лицом человека, у которого отняли личное счастье. Я сложила бумаги, проверила билет и перед вокзалом снова позвонила Софии Андреевне.
— Они ещё приходили?
— Кто, Олесенька?
— К моему дому.
— Вроде нет. Я сегодня к сестре ездила, весь день почти не была.
— Если увидите кого-то, не разговаривайте. Просто звоните мне.
— Да что у вас там? Родители продают, что ли?
— Родители не могут продавать мой дом.
Она притихла.
— Ну смотри. Я видела, как у калитки ключи были. Твой отец мужчине связку показывал. Может, не отдал, не буду врать, но в руках у того были.
— Вы сможете потом это сказать?
— Смогу. Я же видела.
В поезд я села уже в темноте. За окном тянулись поля, серые станции, женщины с сумками на платформах. В вагоне пахло курицей в фольге, мокрыми куртками и чужим сном. Мужчина напротив шуршал газетой так громко, что мне хотелось попросить его перестать, но я молчала. Телефон лежал на столике. Мама больше не писала. Отец тоже.
Назар выложил новое фото. Бокал, море за спиной, довольная улыбка. Подпись короткая: «Жизнь одна».
Я закрыла экран. Я ещё не знала о расписке. Не знала, что отец положит передо мной пустой брелок и произнесёт фразу, после которой прежней семьи у меня уже не останется. Пока я ехала домой с рабочими бумагами на коленях и думала только об одном: успеть, пока мой дом окончательно не стал их добычей хотя бы в их головах.
Дома я оказалась утром раньше, чем обещала. Начальник отпустил меня ночным поездом, и я решила не предупреждать родителей. Думала: возьму ключи, съезжу к дому, посмотрю своими глазами, а потом уже буду задавать вопросы.
Мать открыла дверь сонная, в халате с выцветшими ромашками. Лицо было домашнее, мягкое, но в прихожей стояли чужие мужские ботинки. Не отцовские. У отца были стоптанные туфли с заломами, а эти — кожаные, тяжёлые, с квадратными носами.
— Кто у вас? — спросила я.
Мама поправила халат.
— Никого уже. Ты чего так рано?
Из кухни донёсся отцовский голос:
— Пусть заходит. Хватит прятаться.
Я прошла на кухню. И там увидела брелок с зелёной крышей. Без ключей.
— Где ключи? — спросила я.
Отец отодвинул сахарницу, будто она мешала разговору.
— У человека, который дал деньги.
— У какого человека?
— У покупателя, — сказал он. — Не маленькая, должна понимать.
Мама молчала, глядя в окно.
— Мам?
— Лесь, ну зачем таким голосом? — выдавила она. — Мы же не чужие. Дом всё равно пустой стоит.
— Он не пустой. Там всё, что я покупала для себя.
— Да что там твоего? Старый стол да банки в погребе?
— Моя жизнь, — сказала я.
Я села за стол. После поезда ноги гудели, но внутри всё стало странно тихим.
— Что вы сделали?
— Взяли задаток, — сказал отец. — Остальное потом. Бумаги оформим.
— Какие бумаги?
— Обычные. Не придирайся к словам.
Мама тихо добавила:
— Назару надо было. Там путёвка, бронь, девушка его. Неудобно перед людьми получилось бы.
— Перед какими людьми?
— Перед её родителями, друзьями. Они уже настроились.
Я усмехнулась. Улыбка вышла сухая, чужая.
— Поэтому вы отдали незнакомцу ключи от моего дома?
Отец постучал пальцем по клеёнке.
— Не незнакомцу. Нормальный мужик. Мирон. Фамилия… Левицкий вроде. У него склад возле рынка. Деньги принёс наличными. Девятьсот тысяч.
— Сколько?
— Девятьсот тысяч, — повторил он и даже плечи расправил.
Мама пошевелилась, но не вмешалась.
— Где деньги?
— Потрачены. На семью.
— На Назара.
— На семью, — отрезал отец…
