— лесник тяжело вздохнул. «Хорьки под пол повадились. Спасу от них нет. Всю муку погрызли. Чует их Буран, кровь-то охотничья играет».
Анна услышала мягкие, уверенные шаги лесника. Он подошел к углу. Раздался шуршащий звук развязываемого брезентового мешка.
«На, половину, разбойник, остынь!» — сказал Михаил. Раздался глухой стук чего-то тяжелого, упавшего на доски прямо над головой Анны.
Рычание собаки мгновенно оборвалось. Раздалось громкое, жадное чавканье и хруст. Пес впился зубами в большой кусок мяса, брошенный на пол. Инстинкт голода перевесил охотничий азарт.
«И правда, оголодал пес с дороги», — усмехнулся Михаил. «Садись, Витя, чай-то стынет. Я тебе сейчас еще кедровых орехов насыплю».
Виктор постоял несколько секунд. Анна физически чувствовала его подозрительный взгляд, сверлящий доски пола. Но чавканье собаки сделало свое дело. Инспектор хмыкнул, отвернулся и тяжело опустился обратно на табурет.
«Ну, хорьки так хорьки. Давай свои отчеты, Ильич. До темноты еще на нижний кордон успеть надо».
Они просидели еще час. Для Анны этот час растянулся в вечность. У нее занемели ноги, спину ломило от сырости, но она продолжала сидеть неподвижно, боясь даже моргнуть.
Наконец задвигались табуреты. Скрипнула дверь. Загудел стартер, и тяжелая машина, рыча двигателем, начала удаляться, пока ее звук полностью не растворился в шуме деревьев. Прошло еще минут десять. Только тогда над головой заскрежетал сдвигаемый ларь. Доски поднялись, и в погреб ворвался яркий дневной свет.
«Вылезай», — коротко сказал Михаил. Он протянул вниз свою большую руку. Анна ухватилась за нее ледяными, дрожащими пальцами. Михаил рывком вытащил ее наверх.
Она стояла посреди комнаты, перемазанная землей и древесной трухой. Ноги отказывались держать. Долгое напряжение внезапно отпустило, и на его место пришла неконтролируемая, колотящая дрожь. Михаил подошел к умывальнику, зачерпнул кружку воды из ведра и протянул ей.
«Пей, все закончилось».
Она взяла кружку двумя руками, но они тряслись так сильно, что вода расплескалась на пол. Анна попыталась сделать глоток, поперхнулась и с глухим стуком поставила жестяную кружку на стол.
Она развернулась, бросилась к лежанке и начала лихорадочно, резкими, дергаными движениями собирать свои небольшие вещи. Старый деревянный гребень, запасные шерстяные носки, кусок мыла. Она хватала их и пыталась завернуть в кусок чистой ткани, завязывая узлы непослушными пальцами. Узлы рассыпались, вещи падали на пол. Анна снова поднимала их.
По ее грязным щекам текли слезы. Она не рыдала в голос. Это был тихий, отчаянный плач человека, дошедшего до последней черты.
«Я не могу так», — задыхаясь, прошептала она, бросая в узелок кусок мыла. «Я не могу, понимаешь? Я видела его сапоги в щель. Я слышала, как собака рыла доски. Он не поверил. Он вернется. Завтра или через неделю он приедет сюда с нарядом».
Она затянула первый узел, с силой потянув за концы ткани. «За мою поимку назначена огромная премия. Меня будут искать с собаками по всем квадратам. Если они найдут меня здесь, тебя закуют в наручники вместе со мной. Тебе дадут пять лет. Пять лет в лагерях из-за чужой беглой бабы!»
Она повернулась к Михаилу. Ее глаза были полны неподдельного ужаса и вины. «Я не дам тебе сесть за меня. Я уйду сейчас. Уйду за перевал, там старые штольни. Буду прятаться там, а если найдут, скажу, что дом твой вскрыла, пока ты на обходе был, что еду украла. Скажу, что ты знать не знал».
Анна схватила узелок, прижала его к груди и сделала шаг к двери. Михаил стоял посреди комнаты, заложив руки в карманы штормовки. Он смотрел на ее панику спокойно, не пытаясь остановить ее словами.
Когда она поравнялась с ним, он просто вынул одну руку из кармана. Мягким, но абсолютно непреодолимым движением он перехватил ее запястье. Другой рукой он взял узелок, который она так отчаянно прижимала к себе. Анна попыталась вырвать его, но силы были несопоставимы. Михаил забрал ткань с вещами и, не глядя, отбросил в дальний угол комнаты. Узелок глухо ударился о бревна и рассыпался.
«Сядь». Его голос был тихим, но в нем звучала такая первобытная сила, что у Анны подкосились ноги. Он усадил ее на край лежанки. Сам остался стоять перед ней, закрывая собой окно.
Михаил снова опустил руку в глубокий карман своей брезентовой штормовки. Он помедлил несколько секунд, словно принимая окончательное решение, которое перевернет всю его оставшуюся жизнь. Затем он вытянул руку и раскрыл широкую ладонь.
На его мозолистой коже лежали два кольца. Они не были золотыми или серебряными. Они были вырезаны из плотного темного дерева. Анна видела, как долгими зимними вечерами Михаил сидел у печи с ножом, аккуратно снимая стружку, затем брал кусок наждачной бумаги и тер дерево до тех пор, пока оно не становилось гладким, как стекло. Кольца блестели от втертого в них пчелиного воска, впитывая в себя тепло его рук.
Анна перестала плакать. Она смотрела на эти два деревянных круга, не понимая, что происходит. Михаил взял одно кольцо. Он присел перед ней на корточки, так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Взял ее дрожащую, испачканную в земле левую руку. Его пальцы были жесткими, но прикосновение — удивительно бережным.
Он смотрел ей прямо в глаза. В его серых глазах не было ни страха перед законом, ни сомнений. Там была только непоколебимая мужская решимость.
«Запомни», — сказал он, чеканя каждое слово, чтобы оно навсегда впечаталось в ее память. «Ты оттуда не вышла. Беглая заключенная Анна Соколова погибла в снегу под вывернутой сосной в декабре прошлого года».
Он медленно надел теплое, гладкое деревянное кольцо на ее безымянный палец. Оно пришлось в самую пору. «А здесь, в моих лесах, родилась моя жена. У нас тут нет официальных инстанций, нет прокуроров, нет надзора. Здесь только я, ты и этот лес».
Михаил надел второе кольцо на свой палец и зажал ее ладонь обеими руками. «Но перед Богом, перед этим лесом и этим небом — будь моей женой».
Анна смотрела на кольцо на своей руке. Дерево хранило тепло его тела. Слова, которые он произнес, навсегда отделили ее от тяжелого прошлого. Больше не было номеров, не было колонии, не было страха перед собаками. Последние сомнения Анны рассыпались.
Она подалась вперед, уткнулась лицом в его грудь, пахнущую костром, смолой и табаком, и обхватила его за шею обеими руками. Она рыдала. Но это были уже не слезы отчаяния и животного ужаса. Это были слезы абсолютного, невероятного счастья и полной, безусловной защищенности, которую она искала всю свою жизнь.
Михаил обнял ее своими сильными руками, прижимая к себе, и гладил по спутанным, перепачканным волосам. За окном шумела весенняя листва, скрывая их от всего остального мира, который больше не имел над ними никакой власти.
Семьдесят шестой год наступил незаметно. Время в лесу измеряется не календарями, а сменой сезонов, толщиной снежного покрова и поведением зверя. Анна прожила здесь почти два года. За это время она научилась читать следы на влажной земле, определять погоду по цвету неба на закате и не бояться глухой ночной темноты. Деревянное кольцо на ее пальце потемнело от работы, но сидело плотно, став частью ее самой…
