Его серое, изможденное лицо было залито потом. Но в глазах горела та самая непреклонная сила, которую Анна увидела в день их первой встречи. Он сделал два тяжелых, шаркающих шага к массивной дубовой двери. Поднял руку и с силой, от которой лязгнуло железо, опустил тяжелый кованый засов в пазы. Затем снял с гвоздя длинный железный ключ, вставил его в старый навесной замок и провернул.
Анна стояла не в силах пошевелиться, наблюдая за ним с нарастающим ужасом.
Вытащив ключ из замка, Михаил повернулся к раскаленной печи. Он с грохотом откинул чугунную дверцу топки. За ней гудело ровное, жаркое пламя. Мужчина размахнулся и бросил ключ прямо в огонь. Металл звякнул о колосники и провалился в красные угли. Михаил закрыл дверцу, навалился спиной на дверной косяк и, медленно теряя силы, сполз по нему на пол.
Анна бросилась к печи. Она схватила кочергу, рванула дверцу, пытаясь разгрести угли, чтобы достать ключ. Но жар обжег лицо, а ключ провалился глубоко вниз, в самое пекло, под горящие поленья. Достать его было невозможно. Дверь из плотно пригнанной древесины, запертая на засов и замок изнутри, не поддалась бы и топору. Она была заперта.
Кочерга выпала из ее рук с глухим стуком. Анна повернулась к Михаилу, сидящему на полу. Ее прорвало. Вся боль, весь страх, копившийся днями, выплеснулся наружу. Она подбежала к бревенчатой стене и изо всех сил, в кровь сбивая костяшки, ударила по дереву кулаками.
«Что ты наделал?!» — закричала Анна, и ее крик сорвался на рыдание. «Зачем?»
Она била кулаками по бревнам, не чувствуя боли. «Я врач!» — кричала Анна в пустоту дома, давясь слезами. «Я проводила сложнейшие операции. Я спасала тяжелых больных. Почему? Почему сейчас я сижу здесь и ничего не могу сделать? Почему я не могу спасти единственного, родного человека?»
Ее ноги подкосились. Она сползла по стене на деревянный пол, обхватив голову руками. Плечи судорожно вздрагивали от рыданий. Она горько и безутешно плакала от бессилия.
Михаил сидел на полу у двери. Он дышал тяжело, с хрипом, но его лицо было удивительно спокойным. В нем не было страха, только глубокая, бесконечная усталость человека, выполнившего свой долг. Он протянул руку и коснулся ее колена.
Анна подняла голову, мокрую от слез. Она подползла к нему, уткнулась лицом в его грудь, осторожно обнимая, чтобы не причинить боли. Михаил обхватил ее слабеющими руками, положил тяжелую, горячую ладонь на ее седеющие волосы и медленно погладил.
«Тише, девочка моя, тише», — произнес он. Его голос звучал глухо, но очень нежно. «Не надо плакать, ты все сделала правильно». Он тяжело сглотнул, собираясь с силами для следующих слов. «Мою свободу на лекарство не меняют, Аня. Если бы ты ушла, если бы тебя забрали — зачем мне тогда дышать? Я бы в тот же день за тобой ушел».
Он прижался щекой к ее макушке. «Я прожил хорошую жизнь. Но последние четыре года с тобой — они были самыми счастливыми. В них смысла было больше, чем во всех прошлых пятидесяти годах. Ради этих четырех лет стоило родиться».
Анна зажмурилась, впитывая каждое его слово, каждый его хриплый вдох.
«Помнишь…» — Михаил чуть отстранился, чтобы посмотреть в ее лицо. На его губах появилась слабая, теплая улыбка. «Помнишь, я привез тебе из поселка ткань. Синюю, в мелкий цветок. Ты сшила из нее платье».
Анна кивнула. Слезы катились по ее подбородку, падая ему на рубашку.
«Надень его завтра», — попросил он. Глаза его начали медленно закрываться. «Надень то синее платье. Я хочу запомнить тебя такой. Красивой. Моей женой».
Больше он не смог говорить. Кашель снова скрутил его грудную клетку. Анна помогла ему подняться, довела до лежанки, уложила. Эта ночь длилась вечность. Анна не отходила от него ни на шаг. Она надела то самое синее платье, расчесала волосы. Она сидела на полу возле кровати, положив голову рядом с его грудью, и держала его большую, тяжелую руку в своих ладонях. Она слушала, как меняется его дыхание. Хрипы становились тише, интервалы между вдохами длиннее. Он больше не приходил в сознание.
За окном начало светлеть. Морозная ночь отступала, уступая место холодному, прозрачному рассвету. Тонкий луч утреннего солнца пробился сквозь покрытое изморозью стекло и упал на лицо Михаила. Морщины на его лбу разгладились. Лицо стало удивительно спокойным, умиротворенным. Он сделал последний неглубокий вдох и замер.
Анна не закричала. Она не бросилась трясти его за плечи. Она просто сидела, глядя на его лицо, и продолжала держать его за руку. Она держала ее долго, несколько часов, пока тепло не покинуло его пальцы, уступив место ледяному холоду. В доме стояла абсолютно звенящая тишина. Лес забрал своего сына обратно, оставив Анну один на один с бесконечным миром, в котором она больше никого не боялась.
Земля под раскидистым деревом оказалась твердой как камень. Мороз сковал почву на полтора метра вглубь. Анна копала могилу два дня. Она рубила промерзший грунт тяжелым плотницким топором, отбрасывая в сторону тяжелые, мерзлые комья земли. Руки покрылись кровавыми мозолями, спину ломило так, что к вечеру она не могла разогнуться. Но она не позволяла себе остановиться.
Она похоронила Михаила на третий день после его ухода. Обернула тело в чистое суконное одеяло, опустила на дно ямы. Засыпала землей. Анна не плакала. Слез больше не осталось. Внутри образовалась сухая, выжженная пустота. Она связала веревкой два ровных бруска, сделав простой крест, и вкопала его в изголовье.
Потом она долго сидела на снегу. Протянула руку в грубой варежке и провела по шершавому дереву креста. Движение было таким же, как если бы она гладила Михаила по плечу.
«Я буду жить», — сказала она ровным чужим голосом, глядя на темный ствол. «Я обещала тебе».
Весна принесла в леса тепло, а вместе с ним — постоянное чувство опасности. Снег еще не сошел до конца, когда Анна обнаружила на дальнем рубеже обхода свежие, глубокие следы. Отпечатки тяжелых мужских сапог и крупные следы охотничьей собаки. Инспектор Виктор начал патрулировать этот участок подозрительно часто. Он не поверил в историю про хорьков. Кольцо сужалось. Рано или поздно он дойдет до дома в тот момент, когда Анна не успеет спрятаться в погреб…
