Он дёрнулся. То, что она назвала его фамилию, сбило его на долю секунды. А секунды иногда решают больше, чем выстрелы.
— Бросьте предмет и лягте на землю! — выкрикнул он, но голос уже потерял прежнюю уверенность.
— Меня зовут Оксана Романовна Дорошенко, — сказала она. — Я руководитель крупного транспортного предприятия. Мои грузы идут по маршрутам, важным для всего региона. Эта лесопилка — моя новая перевалочная база. Сегодня на неё напала вооружённая группа Крука. Ваши люди, вместо задержания нападавших, направляют оружие на работников и законную охрану.
Она подняла телефон.
— А теперь неприятная новость лично для вас. Обещанная квартира в областном центре, скорее всего, отменяется. На связи руководитель центрального силового управления. Он хочет понять, почему штурмовая группа под вашим командованием приехала зачищать легальный объект, а не задерживать бандитов.
Она протянула телефон.
Лицо Руденко изменилось. Сначала налилось злостью, потом побледнело. В мире местных договорённостей страх работал безотказно, пока не сталкивался с властью более высокого порядка. Крук был хозяином этой глуши. Оксана играла на другом уровне. Её отец оставил ей не только машины и склады, но и записную книжку, где некоторые номера весили больше, чем отряд автоматчиков.
Руденко взял трубку. Рука у него дрожала.
Мы не слышали, что говорили на другом конце, но видели, как ломается человек. Плечи опустились, взгляд забегал по двору: раненые бандиты, сгоревший трактор, рабочие на коленях, разбитый ангар, камеры охраны, люди Оксаны. До него дошло, что Крук подставил его под удар, из которого уже не выйти чистым.
— Так точно, — прохрипел он. — Ошибка в ориентировке. Прибыли по сообщению о нападении. Преступники нейтрализованы силами охраны объекта. Приступаем к задержанию нападавших. Да. Понял.
Он вернул телефон Оксане и повернулся к своим.
— Отставить штурм! Оружие на предохранитель. Всех, кто не числится работником объекта или охраной, задержать. Раненым оказать помощь, под конвой и в больницу. Работать!
Спецгруппа мгновенно изменила направление. Те же ботинки, которые минуту назад готовились топтать нас, теперь пошли к людям Крука. Камня, только начинавшего приходить в себя, уложили лицом в грязь и защёлкнули наручники на огромных руках. Остальных скручивали быстро, жёстко, без разговоров.
Когда тяжёлое тело Камня осталось на полу, я несколько секунд слышал только собственное дыхание. Мир сузился до боли в скуле, горечи крови на языке и белой полосы света, падавшей через дыру в крыше. Потом звуки вернулись: кто-то звал медика, кто-то требовал верёвку, где-то ругался Павлыч, пытаясь поднять за шиворот перепуганного боевика. Это возвращение звуков означало одно — мы ещё здесь. Не в воспоминании, не в предсмертной темноте, а в своём ангаре, среди своих людей.
Я увидел Григория у входа. Старик стоял, держась за косяк, с перевязанной головой и упрямо сжатым ртом. Он не должен был выходить после удара, но всё равно пришёл, потому что иначе не мог. Я встретился с ним взглядом, и он едва заметно кивнул. В этом кивке было больше, чем поздравление. Он словно говорил: выстояли, хозяин. Пока выстояли.
Я медленно опустил руки. Только тогда понял, как сильно они затекли. Павлыч сидел у станка и тихо смеялся, размазывая по лицу копоть. Смех был нервный, почти безумный, но живой.
Оксана убрала телефон в карман и посмотрела на меня. В уголках её губ мелькнула усталая улыбка.
— Я же сказала: мои люди готовы не только стрелять.
— Больше таких сюрпризов не надо, — ответил я. — У меня нервы не казённые…
