— Нет, папа. Дай мне договорить. — Она повернулась. В её глазах блестели слёзы, но голос был твёрдым. — Я должна это пережить. Должна понять. Принять. Иначе я сойду с ума. — Она подошла к отцу и села рядом. — Он был первым мужчиной, которому я доверилась полностью. После Димы. Ты помнишь, как тяжело мне было? Три года я никому не верила. А потом появился Артём. И я подумала: вот он. Тот, кого я ждала. Тот, кто никогда не предаст.
Надежда всхлипнула.
— Доченька…
— И знаете, что самое страшное? — продолжала Дарья. — Я до сих пор помню, как он смотрел на меня. С любовью. С нежностью. Это было так по-настоящему. Как можно так притворяться? Как можно играть роль каждый день, каждую минуту? Он же не робот. Он человек. Неужели у него внутри совсем ничего нет?
Степан молчал. Он не знал, что ответить. За тридцать лет работы он встречал таких людей — пустых внутри, способных имитировать любые эмоции. Но объяснить это дочери он не мог.
— Ты справишься, — сказал он наконец. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь.
— Я не чувствую себя сильной. Я чувствую себя использованной, выброшенной, как мусор.
— Ты не мусор. Ты моя дочь. И ты выживешь. И будешь жить дальше. А он… он ответит за всё.
Дарья положила голову отцу на плечо.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Они просидели так до глубокой ночи. Три человека, связанные кровью и болью. Три человека, которые готовились к самой важной битве в своей жизни.
Утром Степан и Савельев отправились к Жанне. Ее дом — старая панельная пятиэтажка — выглядел так же уныло, как и район вокруг: облупившаяся краска, разбитый асфальт, запах плесени в подъезде. Квартира на третьем этаже.
Савельев позвонил. Дверь открылась не сразу. Когда она наконец приоткрылась на цепочке, Степан увидел худое, изможденное лицо. Женщина лет пятидесяти, хотя в документах значилось сорок семь. Прокуренные волосы, желтые пальцы, глубокие морщины.
— Чего надо? — Голос был тот самый. Хриплый, прокуренный.
— Жанна Петровна? — спросил Савельев, показывая удостоверение. — Майор Савельев. Нужно поговорить.
Женщина побледнела. Ее глаза метнулись к лестнице, искала путь к отступлению.
— Я ничего не сделала.
— Мы знаем о Кире. И об Ольге. И о Светлане.
Жанна вздрогнула, как от удара.
— Я… я не понимаю, о чем вы.
— Понимаете. И у вас есть выбор. Либо вы говорите с нами сейчас неофициально. Либо мы возвращаемся с ордером и говорим официально. Во втором случае вы идете как соучастница в трех убийствах. В первом — есть шанс на сделку.
Жанна молчала. Ее руки тряслись.
— Пустите нас, — сказал Степан. — Пожалуйста.
Что-то в его голосе заставило ее дрогнуть. Она посмотрела на него пристально, оценивающе.
— Вы отец, да? Отец той девочки?
— Да.
Жанна закрыла глаза.
— Господи, — прошептала она. — Господи, прости меня. — И сняла цепочку.
Квартира Жанны была такой же изможденной, как и ее хозяйка. Старая мебель, выцветшие обои, запах застарелого табачного дыма. На подоконнике десятки окурков в консервной банке. На стене — выцветшая фотография молодой красивой женщины. Степан не сразу понял, что это сама Жанна, двадцать лет назад.
Она усадила их на продавленный диван, а сама осталась стоять у окна, нервно теребя край занавески.
— Я знала, что однажды вы придете, — сказала она тихо. — Знала. Каждый день ждала.
— Тогда почему не ушли? — спросил Савельев. — Могли уехать, спрятаться.
Жанна горько усмехнулась.
— Куда? С моей биографией? С моими грехами? — Она покачала головой. — Да и потом… Бежать — значит признать. А я столько лет себя убеждала, что не виновата. Что я просто делала документы. Просто помогала человеку начать новую жизнь. А что он делал с этой жизнью, это уже не моя забота.
— Вы знали, — сказал Степан. Это был не вопрос.
— Не сразу. — Жанна закурила, руки дрожали. — Сначала нет. Он пришел ко мне шесть лет назад. Красивый, обаятельный. Сказал, что у него проблемы с документами. Бывшая жена преследует. Грозит убить. Нужны новые документы, новое имя, новая жизнь. Я тогда только вышла из тюрьмы, нуждалась в деньгах. Он хорошо заплатил.
— Сколько комплектов документов вы ему сделали?
