— Жена на свидания не подавала, — говорил он, защелкивая портфель. — Передач тоже нет. Гнатюк фирму уже переоформил на себя. Его показания крепкие. При таком наборе обвинений получите много.
После его ухода Назар долго стоял у железной раковины. Открыл кран до упора. Вода забила в ржавое дно с гулом, брызги полетели на рукава. Он умылся, чувствуя ледяной холод на коже, потом достал из-под матраса оставшиеся чистые конверты. Разорвал каждый пополам, потом еще раз, пока белые листки не превратились в мусор.
Суд состоялся в конце зимы. За окнами налипал мокрый снег, серый от городской грязи. В зале было холодно и пусто. Назар сидел в металлической клетке, ровно положив руки на колени. На скамьях не было никого. Ни Романа, ни Оксаны, ни бывших работников, с которыми он когда-то встречал рассветы на разгрузке.
Секретарь монотонно стучала по клавишам. Прокурор листал что-то в телефоне. Судья читал приговор быстро, без пауз, будто боялся потратить на это больше времени, чем требовалось по расписанию. Назар смотрел в мутное оконное стекло. По нему сползала талая вода, оставляя грязные дорожки.
— Признать виновным, — донеслось до него. — Назначить наказание в виде девяти лет лишения свободы в исправительном учреждении закрытого типа.
Наручники снова сомкнулись на запястьях. В коридоре пахло сыростью, краской и мокрой шерстью чужих пальто. Назар шел между конвоирами и впервые понял, что прежняя жизнь не просто рухнула. Ее уже начали делить без него.
Этап длился три недели. Вагон был набит людьми, сумками, тяжелым кислым воздухом, запахом пота и дешевых сигарет. Маленькие зарешеченные окна под потолком пропускали бледный свет, по которому нельзя было понять ни время суток, ни место. На остановках в щели тянуло морозом, и этот холод казался почти чистым.
Исправительное учреждение встретило их ветром, серыми стенами и лаем собак. Осужденных выстроили на плацу. Под ботинками хрустел промерзший снег. Начальник отряда, сухой капитан с обветренными скулами, шел вдоль строя и сверял лица с личными делами. У Назара задержался на несколько секунд.
— Коваленко? Завтра в промзону. Лесопилка. Норму не сделаешь — пойдешь в карцер и на пустую похлебку.
Назар кивнул. В ту ночь, лежа на скрипучей шконке под грубым одеялом, он не думал о мести. Месть требовала жара, а внутри у него было холодно и пусто. Оставалась только одна задача: пережить день, потом следующий, потом еще один. Выжить, вернуться и посмотреть в лица тем, кто решил, что он больше не имеет голоса.
На лесопилке дни сливались в длинную полосу шума, опилок и усталости. Пилы визжали так, что к концу смены в ушах стоял непрерывный тонкий писк. Влажные бревна сдирали кожу с ладоней, занозы уходили глубоко, под ногти забивалась черная грязь. Опилки липли к потному лицу, попадали в горло, скрипели на зубах. Назар работал молча. Не спорил, не играл в карты, не пытался никому нравиться. Он быстро понял: каждое лишнее движение здесь забирает силы, которые вечером могут понадобиться, чтобы просто дойти до барака. Разговоры вокруг были одинаковыми — о передачах, о сроках, о болезнях, о чужих приговорах. Назар слушал их вполуха и берег внутри единственную мысль, которую не отдавал никому: когда-нибудь он вернется туда, где его стерли, и заставит их прочитать его имя вслух.
С лицевого счета он тратил только на крепкий чай и рабочие рукавицы. Чай помогал не заснуть на холодных вечерних проверках, рукавицы продлевали ладоням жизнь еще на несколько смен. Год прошел без заметной границы. За ним второй. Мир за стеной становился глухим, как будто его засыпали снегом. Жалобы, которые он писал в разные инстанции, возвращались сухими отказами. В бумагах его называли осужденным, номером дела, заявителем, но не человеком, с которым поступили несправедливо.
На третьем году загорелась сушильная камера. Сначала кто-то крикнул, потом по цеху пошел густой черный дым. Люди рванули к выходу, спотыкаясь, толкая друг друга плечами. Огненная балка обрушилась так внезапно, что путь для одной бригады оказался отрезан.
Назар увидел пожарный топор на красном щите. Сорвал его, чувствуя, как деревянная рукоятка скользит в потных пальцах. Запасная дверь заклинила. Он бил по замку, по петлям, по тонкому листу металла. Каждый удар отдавался в плечах тупой болью. Дым жег глаза, воздуха не хватало, спину обдавало жаром, но он продолжал. Когда лезвие наконец пробило железо, дверь подалась наружу с визгом. В цех ворвался морозный воздух, резкий и чистый, как удар…
