Но именно потому оно прозвучало сильнее любых обещаний. Она подошла еще ближе. «И что теперь?» – тихо спросила она.
Он опустил взгляд на ее лицо, потом на губы, потом снова в глаза. «Не знаю», – честно ответил он. «Я умею управлять людьми, деньгами, проектами.
Но это кажется сильнее меня». София едва заметно улыбнулась. В этой улыбке были и боль последних дней, и нежность, и усталость, и то женское понимание, которое приходит, когда наконец слышишь правду, даже запоздавшую.
«Я тоже не умею в это играть спокойно», – сказала она. Они стояли совсем близко, но пока еще не касались друг друга. И это расстояние было горячее любого прикосновения.
Между ними словно дрожал воздух. Все невысказанное за предыдущие недели собралось в один момент, в один взгляд, в одно невозможное признание. За окном тихо мерцал Дубай, внизу темнел залив.
А в комнате, где еще недавно существовала только чужая территория, впервые появилось пространство для настоящего чувства, пока еще хрупкого, пока еще пугающего, но уже живого. И оба понимали, что назад, после этой ночи, дороги почти не остается. После его слов в комнате воцарилась тишина.
Но это уже была не та тишина, что раньше жила между ними в длинных коридорах дворца. Прежняя тишина была холодной, осторожной, почти официальной. Эта же дышала жаром.
Она была наполнена тем, что слишком долго копилась под ледяной поверхностью, тревожила обоих, мучила, не давала спать и заставляла убегать друг от друга ровно потому, что тянула слишком сильно. Фахад стоял напротив Софии и впервые не пытался прикрыться ни иронии, ни властью, ни заранее подготовленным правилам. Он уже сказал главное.
Не хочу развода. Не хочу, чтобы ты видела других мужчин. Не могу больше только притворяться.
Для него это было почти равносильно тому, чтобы выйти без оружия на поле, где он всю жизнь привык побеждать только в броне. София смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается дрожь. Не от страха, а от правды, которую она ждала и одновременно боялась услышать.
Теперь между ними не оставалось удобной лжи. Он не мог больше прятаться за контракт. Она не могла больше делать вид, что его отстранение ничего в ней не ломало.
Все самое опасное наконец вышло наружу. В ее комнате горел только мягкий боковой свет. Лунные блики скользили по полу.
По светлой ткани штор, по его темным волосам. Ночной дубай за стеклом казался далеким и почти нереальным. Будто весь огромный город остался где-то за пределами этой комнаты.
А здесь существовали только они двое. И дыхание, которое становилось все глубже и тяжелее. София сделала еще один шаг к нему.
Между ними осталось совсем немного. Настолько мало, что она ощущала тепло его тела сквозь тонкую ткань своей ночной рубашки. И почти слышала, как он сдерживает собственный порыв.
«Ты так долго от меня убегал», сказала она тихо. «Я уже начала думать, что тогда на крыше мне все показалось». Фахад опустил взгляд, будто хотел зацепиться за что-то материальное и вернуть себе привычную ясность.
Но не смог. «Я убегал не от тебя», ответил он. «Я убегал от того, что рядом с тобой перестаю быть тем человеком, которого сам выстроил».
София чуть наклонила голову. «Может быть, это не худшее, что могло с тобой случиться?» На его лице мелькнула усталая, почти горькая усмешка. «Для меня это всегда было худшим.
А сейчас…» Он поднял глаза. В них больше не было ни расчета, ни холодного превосходства. Ни той жесткой уверенности, которую он привык держать мир.
Только открытая, глубокая, почти мужская беспомощность перед тем, что оказалось сильнее его характера. «А сейчас я уже не уверен», тихо сказал он. Эти слова будто окончательно сняли последнюю преграду.
София медленно подняла руку и коснулась его щеки. Это прикосновение было осторожным, но не робким. Ее пальцы скользнули по теплой коже, по линии его скулы.
И Фахад замер так резко, словно одно это касание оказалось опаснее всех деловых войн, что он когда-либо вел. «Ты все еще можешь уйти», произнесла она почти шепотом. «Если боишься».
Он накрыл ее руку своей ладонью и на этот раз уже не отвел. «Поздно», сказал он. Этого слова оказалось достаточно.
Он притянул ее к себе, резко, не грубо, но так, будто месяцы сдержанности, наконец, лопнули внутри него. Его поцелуй пришел немедленно. Он не был вежливым или испытующим, в нем было все, что они так долго запрещали себе.
Жажда, сдержанная злость на самих себя, облегчение. Нежность, которая прорвалась через его жесткость, почти болезнена. София едва успела вдохнуть, прежде чем сама ответила ему с той же силой, словно в ней тоже все это время копилась живая, голодная тоска по нему.
Мир сразу сузился. Исчезла комната, исчез контракт, исчезли чужие правила и семейные ожидания. Остались только его руки, одна на ее спине, вторая в ее волосах, ее пальцы на его плечах, жар его дыхания, тот ток, который пробегал по коже от каждого нового прикосновения.
Они целовались так, будто оба слишком долго умирали от жажды и, наконец, добрались до воды. София почувствовала, как подкашиваются колени, не от слабости, а от внезапной силы чувства, которое, наконец, нашло выход. Фахад поймал это движение мгновенно, притянул ее еще ближе и в этом почти нетерпеливом объятии Не было ничего от прежнего холодного мужчины, который делил дом на территории и прописывал чувства в виде запретов.
Сейчас он был живым до боли, настоящим до дрожи. Его губы касались ее снова и снова, уже мягче, уже глубже, будто он не мог насытиться одним только доказательством, что она рядом и не отталкивает его. Когда они на секунду оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, София посмотрела на него затуманенным взглядом и тихо, с неровной улыбкой, сказала «Похоже, ты действительно не выдержал».
На этот раз он улыбнулся в ответ по-настоящему, без маски, без светской выучки, без привычного ледяного самоконтроля. «Да», ответил он, глядя прямо ей в глаза, «не выдержал». Он снова поцеловал ее, но уже иначе.
Теперь в его прикосновениях было не только накопленное пламя, но и осторожность, почти благоговение, как будто вместе с желанием в нем, наконец, проснулась и та нежность, которую он раньше не доверял. Его ладони скользили по ее спине медленно, внимательно, словно он хотел запомнить не просто изгибы ее тела, а сам факт, что она здесь, живая, теплая, доверяющая ему после всего, через что он ее провел. София прижалась к нему щекой и на мгновение закрыла глаза.
В его объятиях исчезал весь тот холод, что копился между ними неделями. Она уже не чувствовала себя случайной женщиной в роскошной клетке, не чувствовала себя удобной фигурой для репутации. Сейчас она была желанной, нужной, любимой, пусть само это слово еще не прозвучало вслух.
Фахад медленно провел ладонью по ее волосам и задержал пальцы у затылка. «Пойдем», – тихо сказал он. София поняла, что он зовет ее в свою спальню, в ту часть дома, которая до этой ночи была для нее словно закрытым государством, куда вход посторонним запрещен не замком, а внутренним законом самого хозяина.
И именно поэтому ее сердце ударило еще сильнее. Он взял ее на руки почти без усилия, и она непроизвольно обвела его шею, всматриваясь в его лицо сверху вниз. К длинном коридоре стояла ночная тишина.
Свет бра был мягким и теплым. Их тени двигались по стенам медленно, как будто сам дворец задерживал дыхание, понимая, что сейчас в его безупречной, выстроенной, холодной геометрии происходит нечто куда более сильное, чем очередная семейная церемония или деловая победа. Его спальня оказалась совсем не такой, какой София ее представляла.
Она ожидала той же безжизненной стерильности, что встречала в других помещениях, но здесь было больше темного дерева, приблушенного света, книг, мягкой ткани, тихого мужского тепла. Конечно, и здесь все оставалось безупречным, но уже не мертвым. Словно только эта комната принадлежала не шейху Аль Мактуму как символу власти, а самому Фахаду, тому мужчине, которого он редко показывал миру.
Он опустил ее на кровать медленно, не сводя с нее глаз. На мгновение между ними снова повисла пауза, но теперь это была уже не нерешительность, скорее изумление от того, как далеко они зашли всего за одну ночь, после стольких недель боли, гордости и запретов. «Если ты не хочешь», начал он низким голосом.
София не дала ему закончить, она сама потянулась к нему, коснулась его губ, потом его лба, и в этом движении было больше ответа, чем в любых словах. «Я хочу», сказала она тихо. После этого не осталось ни одной стены.
Ночь не была грубой, не была торопливой. Страсть в ней действительно вспыхивала жарко, иногда почти резко, но каждый порыв тут же смягчался нежностью, которая удивляла их обоих. Они словно заново узнавали друг друга, не через роли, не через споры, не через упрямство, а через дыхание, тепло кожи, через то, как один человек умеет успокаивать другого одним касанием…
