— По делу скоро заседание? — спросила я.
Степан Григорьевич, кажется, не ожидал такого поворота. Он поднял голову быстро, почти настороженно.
— Через три недели.
— Адвокат есть?
— Есть. Формально.
— Что значит формально?
Он провёл ладонью по лицу.
— Значит, документы смотрит, ходит на заседания, говорит, что нужно готовиться к худшему. Может, он и прав.
— Кредитор хочет банкротства или денег?
Вопрос прозвучал сухо, почти по-деловому. Я сама услышала в себе мамину интонацию. Не холодную — точную.
Степан Григорьевич посмотрел внимательнее.
— Думаю, денег. Им невыгодно добивать меня окончательно. Но они устали ждать.
— Тогда вам нужен не тот, кто просто ходит на заседания. Вам нужен человек, который умеет договариваться о реструктуризации. Без чудес, без обещаний невозможного. С графиком, гарантиями, проверяемыми условиями.
Он молчал.
— Я знаю такого специалиста, — сказала я. — Могу дать контакт.
— Почему?
В этом вопросе не было игры. Он не пытался проверить, не скрыта ли за моей помощью ловушка. Он правда не понимал.
— Почему после всего?
Я посмотрела на окно. В стекле отражалась моя кухня: лампа над столом, кружка у раковины, спинка стула, на котором сидел человек, недавно пытавшийся использовать мою жизнь как финансовый выход. Всё выглядело буднично, даже слишком. Может быть, серьёзные решения и должны приниматься не в кабинетах с кожаными креслами, а в обычных кухнях, где трудно изображать величие.
— Потому что вы отец Назара, — сказала я. — И потому что вы пришли сегодня без папки, без проекта и без красивых слов. Это не стирает того, что было. Но это что-то значит.
Он отвёл взгляд. Несколько секунд сидел неподвижно. Потом сказал глухо:
— Я не возьму у вас денег.
— Я их и не предлагаю.
— И поручительства.
— Тем более.
— И никаких ваших связей, если это поставит вас или вашу мать под риск.
Я впервые за разговор почти улыбнулась.
— Видите? Уже лучше формулируете границы.
Степан Григорьевич тоже попытался улыбнуться, но вышло устало.
— Назар сказал бы так же.
— Он уже говорит.
Я написала имя специалиста и номер телефона на листке из блокнота. Не отправила сообщением, не переслала контакт, а именно написала рукой. Не знаю почему. Возможно, мне хотелось, чтобы это выглядело не сделкой, а возможностью, которую человек должен сам взять и сам нести.
Он аккуратно сложил листок и убрал во внутренний карман пиджака.
— Спасибо, Оксана.
— Благодарить будете, если воспользуетесь.
— Воспользуюсь.
Он поднялся. У двери остановился, будто хотел сказать ещё что-то. Я ждала.
— Назара я потерял не вчера, — произнёс он наконец. — Наверное, раньше. Просто вчера это стало видно.
— Тогда начните не с того, чтобы вернуть его. Начните с того, чтобы перестать от него прятаться.
Он кивнул. На этот раз без защиты, без деловой маски. Потом ушёл.
Я закрыла дверь и долго стояла в коридоре, прислушиваясь к шагам на лестнице. Потом вернулась на кухню. На столе осталась лёгкая вмятина от его локтя на старой клеёнке. Такая мелочь, которую через минуту уже не заметишь. Но я смотрела на неё и думала, что в жизни иногда именно такие почти незаметные следы подтверждают: разговор действительно был.
Назару я рассказала всё вечером. Он слушал, не перебивая. Когда я дошла до контакта специалиста, он долго молчал.
— Ты дала ему помощь, но не деньги, — сказал он наконец.
— Да.
— Это правильно.
— Ты не против?
Он покачал головой.
— Нет. Я бы не смог сейчас это сделать сам. Слишком много всего внутри. Но ты сделала ровно то, что нужно. Не спасла. Не наказала. Просто открыла дверь, через которую он может пройти сам.
Я подошла к нему и села рядом на диван. Назар положил руку мне на колени. Бережно, будто уже привык помнить, что нас теперь не двое.
— Он пройдёт? — спросила я.
— Не знаю.
— Хочешь, чтобы прошёл?
Назар посмотрел в сторону окна. За стеклом шёл мелкий снег, едва заметный в свете фонарей. Не тот большой праздничный снег, от которого город становится сказочным, а обычный, мокрый, почти серый.
— Хочу, — сказал он. — Но уже не вместо него.
И я поняла, что в этом ответе было больше взрослости, чем во всех его прежних попытках молчать ради мира в семье…
