У Оксаны опустились руки. Она сидела на краю кровати, смотрела на спящую дочь и не могла пошевелиться. Ей казалось, что если она сейчас встанет, то не устоит на ногах.
Внутри, под самыми рёбрами, было холодно и очень пусто. Мысли шли какие-то простые, короткие, будто она разучилась думать длинными фразами. Он учил её.
Он учил её врать. Про меня. Про меня, её маму.
Даша вздохнула во сне, повернулась на другой бок, чмокнула губами. Оксана посмотрела на её маленькую руку, которая во сне продолжала слабо шарить рядом, ища заяца. Она аккуратно положила игрушку у дочкиного плеча, чтобы та не проснулась.
И тут же убрала, не могла оставить эти уши рядом с Дашиным лицом. Взяла обратно, прижала к своему животу. Заяц пах пластиком и немного детским шампунем, Даша уже успела его помять мокрыми руками в ванной.
Оксана прижала кулак ко рту, потому что первый звук, который начал подниматься из груди, был совсем нечеловеческим. Она задавила его в горле. Плакать нельзя.
Кричать нельзя. Если она сейчас выйдет на кухню и швырнёт зайца Андрею в лицо, он посмотрит на неё этим своим спокойным серым взглядом и скажет: «Ты о чём вообще? Ты хоть себя послушай. Это игрушка».
«Она сломанная. Ты опять придумываешь». И через десять минут перед ним будет виноватая, нервная, неадекватная жена, которая с трясущимися руками кричит на мужа из-за сломанной детской игрушки.
Он умеет это делать. Он давно так делает. Оксана закрыла глаза и заставила себя посчитать до десяти.
Потом ещё раз. Потом медленно, глубоко вдохнула через нос. За окном где-то пронеслась сирена скорой, звук пробился сквозь двойные стёкла и растаял.
Она поймала себя на том, что смотрит в одну точку на обоях: там был маленький жёлтый жирафик, которого они с Андреем клеили сюда сами, когда Даше было полгода. Клеили вдвоём, смеялись, ссорились из-за того, что она косо приложила, а он говорил, что нормально. Тот вечер сейчас казался чужой жизнью.
Она снова нажала кнопку. Ей нужно было услышать всё до конца, чтобы завтра, послезавтра, через неделю никто не смог сказать ей, что она всё выдумала. Заяц покорно прокручивал те же куски по кругу: то Дашин лепет, то мяуканье кота, то приглушённый голос Андрея из коридора, то его приторный шёпот у детской.
Оксана слушала одно и то же по третьему разу и с каждым разом только глубже понимала, что ничего ей не показалось и ничего она не преувеличила. Оксана слушала. У неё замёрзли пальцы, как будто она долго стояла на балконе без варежек.
Она не заметила, когда перестала чувствовать колени. Только когда попыталась переставить ногу и в неё как будто воткнули иголки, поняла, что сидит без движения уже долго. В какой-то момент она поняла ещё одну вещь.
Ту самую, о которой утром, вчера, месяц назад даже думать было бы стыдно. Все эти его «ты слишком тревожная», «ты всё контролируешь», «у тебя нервы», «не показывай ребёнку такое лицо», «мама опять драматизирует» — это была не просто раздражённая манера уставшего мужчины. Это была подготовка.
Он не срывался. Он аккуратно, из вечера в вечер, из недели в неделю внушал ей и всем вокруг простую мысль: Оксана не в себе. Оксана неадекватная.
Оксана не справляется с ребёнком. От этой мысли ей стало не столько больно, сколько стыдно. Стыдно за то, что она так долго верила.
За то, что оправдывалась. За то, что в ответ на его брошенное «Ну что ты опять?» сама начинала бормотать, что она устала, что она постарается, что она возьмёт себя в руки. Как будто это она виновата, что в доме плохо.
Она посмотрела на дверь. За дверью, в двух шагах, сидел человек, которого она когда-то любила. Который был с ней в родильном отделении, держал её за руку, когда рождалась Даша.
Который в первый год после родов вставал к дочке ночью, чтобы Оксана могла поспать. Тот человек, и этот, который учил четырёхлетнюю дочь говорить, что мать сумасшедшая, как-то в её голове не совмещались. Одно накладывалось на другое и не срасталось.
Первый порыв был встать, распахнуть дверь, поставить перед ним игрушку и включить запись. Оксана уже даже поднялась. И тут же села обратно.
Медленно. Потому что если она сейчас так сделает, произойдёт вот что. Он замрёт на секунду, а потом побледнеет и скажет что-нибудь вроде: «Так, тихо, не при ребёнке, пойдём поговорим на кухне».
И на кухне сначала будет отпираться, потом смеяться, потом обвинять, а потом, когда она уйдёт в ванную умыться, тихо возьмёт зайца, подцепит ногтем крышку батарейного отсека, вытащит батарейки и утром скажет: «Какая запись, ты о чём? Смотри, игрушка не работает вообще. Ты, наверное, спала на ходу».
А через день позвонит той самой знакомой женщине, и они назначат консультацию уже на завтра, пока Оксана ещё в шоке и легко сойдёт за истеричку. Она поняла это очень отчётливо, будто кто-то ей вслух объяснил. И тогда в ней впервые за весь этот вечер появилось что-то ещё, кроме страха.
Не злость даже. Что-то более холодное и собранное. Как будто её тревожность, за которую он её так долго упрекал, вдруг повернулась к ней лицом и оказалась не врагом, а союзником…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
