Вера убрала вторую тарелку и поужинала одна. Потом посмотрела новости, полила цветы на подоконнике, проверила дверь. В половине одиннадцатого легла, но сон не шел. Ветер шевелил ветки за окном, одна из них царапала стекло, и этот звук напоминал настойчивый стук.
Телефон зазвонил глубокой ночью. Вера схватила его, еще не понимая, где находится. На экране было имя сына.
— Мам, — голос Кирилла звучал глухо и как-то сдавленно. — Мам, случилась авария. Папа… папа погиб.
Вера села в кровати. Комната словно покачнулась.
— Что ты говоришь? Какая авария? Где?
— На мосту. Машина слетела с дороги и загорелась. Мне позвонили, потому что я был записан в документах как контактное лицо. Мам… тело сильно обгорело. Они говорят, что будут устанавливать личность по медицинским данным.
Вера не закричала. Не заплакала. Она просто сидела, прижимая телефон к уху, а другой рукой комкала одеяло. Мир стал глухим и ватным, будто ее накрыли плотным стеклянным колпаком.
— Мам, ты меня слышишь? Я сейчас приеду. Никуда не выходи. Я уже еду.
Кирилл приехал через час. Вера сидела на кухне в халате перед давно остывшей чашкой чая, которую заварила машинально. Сын вошел, обнял ее, и только тогда слезы потекли по ее лицу. Тихо, без рыданий, словно тело само решило плакать вместо нее.
— Я все оформлю, мам, — сказал Кирилл. — Тебе не надо туда ехать. Не надо это видеть.
— Я хочу увидеть его, — прошептала Вера.
— Нельзя. Врачи сказали, тело сильно повреждено. Это не то, что тебе нужно запоминать. Давай сохраним его таким, каким он был.
И Вера послушалась. Послушание давно стало частью ее жизни — такой же привычной, как утренний кофе, две чашки на столе и молчание вместо разговора.
Похороны назначили через три дня. Гроб был закрытым, темное дерево, металлические ручки, белые хризантемы поверх крышки. Их выбрал Кирилл. Вера стояла у могилы в черном платье, которое надевала много лет назад на похороны матери. Платье теснило в плечах, и эта мелкая физическая неудобность почему-то не давала ей окончательно провалиться в оцепенение.
Людей пришло мало. Лидия. Соседка с мужем. Дальняя родственница Андрея, с которой они виделись раз в несколько лет. Несколько знакомых. Но ни одного сотрудника магазина, ни партнеров, ни клиентов, о которых Андрей говорил почти каждый день.
После церемонии, когда дома соседки раскладывали на столе принесенную еду, Вера спросила сына:
— Почему никого не было с работы?
Кирилл стоял у окна и смотрел в сад.
— Папа в последнее время со многими поссорился. Из-за денег, долгов, поставок. Ты же знаешь, каким он был, если что-то шло не по его. Люди обиделись.
Вера кивнула. Объяснение звучало правдоподобно. Андрей и правда был резким, вспыльчивым, не умел первым мириться. Она приняла эти слова, как принимала все остальное. Без лишних вопросов.
Дни после похорон слились в мутную серую полосу. Вера по-прежнему просыпалась в пять утра, шла на кухню, доставала две чашки и тут же ставила синюю обратно. Это движение каждый раз било сильнее любых слов.
Она готовила еду, но почти не ела. Поливала цветы, сидела на старой скамейке в саду, смотрела на деревья. Соседки заходили с супом и пирогами, говорили правильные слова, которые Вера слышала, но не могла удержать в памяти.
Лидия приходила почти каждый день. Иногда молчала рядом, иногда рассказывала что-то незначительное: про погоду, про внучку, про хозяина кафе, который испортил весь кофе. Вера была благодарна ей именно за это — за тишину и пустяки, которые заполняли дом, ничего не требуя взамен.
Кирилл приезжал несколько раз в неделю. Привозил документы, объяснял что-то про страховку, счета, долги, выплаты. Вера плохо понимала цифры и термины. Слова проплывали мимо, как листья по воде. Она подписывала там, где сын показывал.
— Папина страховка крупная, — говорил Кирилл, складывая бумаги в папку. — Но часть уйдет на долги. Я все улажу, мам. Ты только не волнуйся.
— Страховка?
