— мрачно спросил Костыль. «Нужно занять людей, дать им цель, что угодно, лишь бы не сидели и не думали о том, где они находятся».
Анна предложила неожиданное: «Давайте организуем школу». «Какую еще школу?» — удивились арестанты. «Профессор может читать лекции по истории, кто-то из инженеров — по математике».
«Воры могут учить своему ремеслу. Главное — занять мозги». Идея казалась безумной, но безумие иногда — единственный способ сохранить рассудок.
Первую лекцию читал профессор Воронцов. Тема — «Великие побеги в истории». Слушали все: и воры, и политические, и даже конвой у двери прислушивался.
«Древние восставшие держались в горах два года. Огромная армия беглых невольников против регулярных войск. Знаете, почему продержались так долго?» — рассказывал историк.
«Почему?» — спросил кто-то из молодых воров. «Потому что у них была не просто цель выжить, у них была мечта о свободе. И они готовы были умереть за нее».
«И что, умерли?» — «Да. Но их помнят тысячелетия, а имена тех, кто их распял, забыты». После профессора выступил старый вор Батя.
Он рассказывал о легендарном короле городских налетчиков. «Он говорил, что вор должен иметь три вещи: холодную голову, горячее сердце и чистые руки».
«Холодная голова — чтобы думать, горячее сердце — чтобы не стать зверем, чистые руки — чтобы не марать их кровью без нужды». Это была странная школа в вагоне смерти. Но она работала: люди отвлекались, начинали думать о чем-то, кроме голода и страха.
На девятнадцатый день случилось страшное. Тот самый преподаватель литературы, который первым начал сходить с ума, повесился. Он использовал полоску, оторванную от рубахи, привязав ее к верхним нарам, пока все спали.
Утром его нашел Доктор и попытался снять, реанимировать, но было бесполезно. «Почему?» — Анна стояла над телом, и впервые за все время в ее глазах были слезы. «Мы же его спасли!»
«От безумия не спасают», — тихо сказал полковник Карелин. «Можно только отсрочить. Он умер в тот момент, когда его арестовали, просто тело некоторое время еще двигалось».
Хоронили через ту же дыру в полу. Но на этот раз профессор прочитал не молитву, а стихи. Половина вагона плакала.
Мужики, которые не плакали годами, и воры, считавшие слезу слабостью, плакали молча, отвернувшись. Вечером пришел Мельников, увидел второе тело и усмехнулся. «Что, Михайлова, не всех спасла твоя медицина?»
«Сколько еще продержишься? День? Два?» Она подняла на него глаза, красные от слез, но твердые. «Дольше, чем вы будете жить после того, что творите, капитан».
«Угрожаешь?» — «Констатирую факт. Такие, как вы, долго не живут. Либо свои же уберут, либо совесть загрызет».
«У меня нет совести», — ответил он. «У всех есть, просто некоторые узнают об этом слишком поздно». Мельников поднял руку для удара, но остановился.
В вагоне поднимались люди: медленно, молча. Не угрожая, просто вставали один за другим. Через минуту стояли все двести человек.
«Что это, бунт?» — Мельников схватился за кобуру. «Нет», — ответил Костыль. «Это предупреждение: тронешь ее, и нам терять нечего».
«Двести смертников против вашего конвоя. Кто-то из нас доберется до тебя». Мельников медленно отступил к двери.
«Посмотрим, какие вы храбрые, когда доедем. В лагере свои порядки», — бросил он и ушел. А в вагоне люди опустились на места.
Они сделали это молча, но что-то изменилось. Они больше не были жертвами, они стали общиной, семьей. Трудно подобрать слово, но Анна теперь была не просто женщиной в мужском вагоне.
Она была их совестью, их человечностью и их надеждой. А до конечной станции оставалось одиннадцать дней. Двадцатый день пути.
Поезд остановился на какой-то забытой богом станции. Через щели в стенах вагона просачивался холодный утренний воздух. Они поднимались все выше в горы, и даже в сентябре здесь было холодно.
«Вода! Дают воду!» — крик дежурного у двери всколыхнул вагон. Но когда открыли дверь, вместо обычных ведер с водой конвоиры внесли только две кружки на двести человек.
«Это все?»
