— прищурился офицер.
«Потому что для побега нужна подготовка, а здесь все на виду. Двести человек в одной коробке, попробуйте что-то скрыть». Мельников отпустил Анну и подошел к полковнику.
«Знаете, что бывает за укрывательство?» — «Знаю. Так же, как знаю, что бывают сфабрикованные обвинения».
«Особенно, когда обвиняемый — бывший полковник генштаба с боевыми наградами». Возникла странная дуэль взглядов, но Мельников моргнул первым. «Ладно. Но с этого дня — усиленный режим».
«Пайка ополовинена, воды минимум. Выход на оправку раз в два дня. Посмотрим, как вы запоете», — сказал он и вышел.
Солдаты вышли за ним, дверь захлопнулась. В вагоне повисла тишина: все понимали, что начинается настоящий ад. Половина пайки при дизентерии — это смертный приговор.
Вода по минимуму означала, что в жаре вагона люди начнут сходить с ума. «Придется делиться», — неожиданно сказал Шакал. «Иначе передохнем все».
Это было невероятно: Шакал, который всегда забирал чужое, предлагает делиться. «С чего вдруг такая щедрость?» — усмехнулся Костыль. «Да не щедрость, а расчет».
«Баба вылечила моего корешка, он теперь при ней. А если она сдохнет с голоду, кто нас лечить будет?» Логика уголовного мира была жесткой, но понятной.
К утру в вагоне установилась новая система. Те, кто был здоров, отдавали часть пайки больным. Воду собирали по каплям: конденсат со стен, остатки из кружек.
Но самое страшное началось на третий день усиленного режима. Без нормального выхода на оправку вагон превратился в настоящую помойку. Параша переполнилась, и вонь стояла такая, что даже привычные ко всему зэки теряли сознание.
«Так больше нельзя», — Анна подошла к Костылю. «Начнется тиф или холера, тогда умрем все. Нужно организовать уборку через дыру в полу, которую мы проделали».
«Кто полезет к параше? Это же…» — «Я полезу», — твердо сказала она. Весь вагон замер, и даже самые отмороженные смотрели на нее с уважением.
«Ты с ума сошла?» — Костыль покачал головой. «Это необходимость, но мне нужна помощь, минимум трое мужчин», — ответила Анна. Повисла тишина, а потом встал профессор Воронцов: «Я помогу».
За ним поднялся неожиданный волонтер. «Крыса! И я!» Третьим стал бывший фельдшер.
«Долг платежом красен», — кивнул он. Они работали два часа, замотав лица тряпками, чтобы не задохнуться. Выгребали нечистоты консервными банками и сливали через дыру в полу.
Остальные сидели молча, отвернувшись. Им было стыдно, что женщина делает то, на что не решились двести мужчин. Когда они закончили, Шакал отдал Анне свою пайку целиком.
«Заслужила», — сказал он, и за ним потянулись другие. К вечеру у нее было больше хлеба, чем она могла съесть. Она раздала его больным.
На пятнадцатый день пути случилось то, чего боялся Костыль. Ночью, когда все спали, группа отморозков из дальнего угла попыталась добраться до Анны. Пятеро мужчин окончательно потеряли человеческий облик.
«Хватит играть в благородство», — прошипел их главарь, Гнилой. «Баба есть баба, для чего она еще нужна?» Они двигались тихо, крадучись, но не учли одного.
У Анны были охранники: Доктор не спал и дежурил. Он свистнул, подав условный сигнал тревоги. Что произошло дальше, потом описывали по-разному.
Но суть была одна: весь вагон встал на защиту. Не просто женщины, а символа того, что делало их людьми в этом аду. Драка была короткой и жестокой.
Гнилого и его подельников избили до полусмерти. Потом Костыль провел показательный суд. «По воровским понятиям, насильники — не люди, но убивать не будем», — решил он.
«Пусть живут в том углу, где параша была. И горе тому, кто их оттуда выпустит». Пятеро забились в грязный угол.
До конца пути они просидели там, как изгои среди изгоев. Семнадцатый день, середина пути. Поезд полз через высокие горы, останавливаясь на каждом подъеме.
В вагоне началось то, что психиатры потом назовут массовым психозом. Люди, запертые в железной коробке больше двух недель, начали ломаться. Первым сломался интеллигент из политических.
Это был тихий человек, бывший преподаватель литературы. Он сидел в углу и читал стихи по памяти. А потом вдруг встал посреди ночи и начал кричать.
«Я вижу их! Они пришли за мной! Черные птицы! Везде черные птицы!» — он бился головой о стену, рвал на себе одежду. Пытались удержать его, но силы безумия удесятерили его хилое тело.
«Держите его! Он себя покалечит!» — кричала Анна. Его скрутили вчетвером, и она дала ему остатки опиумной настойки. Мужчина успокоился и заснул.
Но это было только начало. К утру еще двое начали вести себя странно. Один сидел и раскачивался, напевая детскую песенку.
Другой чертил пальцем на стене какие-то знаки, бормоча цифры. «Психоз», — констатировал профессор Воронцов. «От стресса, голода, замкнутого пространства».
«Если не остановить, охватит половину вагона». «И как остановить?»
