— Костыль не поверил своим глазам. «Приказ начальника! Вашему вагону минимум, из-за попытки бунта!»
Две кружки воды — это даже не издевательство, это приговор. В духоте вагона при дизентерии без воды люди начнут умирать через сутки. Но тут произошло невероятное.
Из соседнего женского вагона раздался голос: «Эй, мужики! У нас тут бабы решили: не пьем, пока всем воды не дадут!» И полетели кружки.
Полные, нетронутые, они падали на землю, и вода растекалась по шпалам. «Вы чё творите!» — заорал сержант конвоя. «Прекратить немедленно!»
Но женщины продолжали выливать воду. И тогда из других вагонов полетели кружки. Весь этап, тысячи человек, отказывался пить.
Анна стояла у решетки и смотрела на это с изумлением. «Откуда они знают? Как узнали про неё?» — шептала она. «Воровская почта, девонька!» — усмехнулся Костыль.
«Перестукиваются вагоны морзянкой. Вся дорога знает про тебя: про то, как ты больных спасаешь, как нечистоты убирала. Ты теперь легенда этого этапа».
Бунт солидарности длился три часа. Мельников бегал вдоль состава, орал и угрожал. Но что он мог сделать: расстрелять весь этап из тысячи человек?
За это и его к стенке поставят. К полудню конвоиры сдались и принесли воду всем вагонам поровну. Когда Анна пила первый глоток, руки у неё тряслись.
Не от жажды, а от понимания того, что произошло. Тысячи чужих, незнакомых человек рисковали жизнью ради неё одной и ради справедливости. Но Мельников не мог оставить это без ответа.
Вечером в вагон вошёл новый человек, переведённый из другого вагона. Это был крупный мужик с бычьей шеей и пустыми глазами. «Бык» — так его тут же прозвали.
«Вот ваш новый сосед», — ухмыльнулся Мельников. «Надеюсь, подружитесь». Все поняли: это подсадная утка, провокатор или убийца.
А может, и то, и другое. Бык молча прошёл в середину вагона, сел и достал пайку: белый хлеб, сало, даже махорка была. Он начал есть демонстративно, смакуя.
В вагоне, где люди голодали неделями, это было хуже любого оскорбления. «Откуда такие харчи, браток?» — вкратчиво спросил Шакал. «От начальства, за хорошее поведение», — ответил новичок.
«И какое же поведение начальство считает хорошим?» Бык ухмыльнулся: «Которое им выгодно». Ночью он попытался подобраться к Анне.
Он двигался тихо, но Доктор не спал и свистнул сигнал тревоги. «Ты куда это собрался, друг?» — Костыль преградил дорогу. «Посмотреть хотел на вашу знаменитость».
«Смотри отсюда, ближе не подходи». «А то что?» — «А то узнаешь», — отрезал вор. Странное противостояние: Бык был моложе и сильнее.
Но Костыль был легендой воровского мира, и за ним стоял весь вагон. Бык отступил, но все понимали, что это только начало. Двадцать второй день.
До конечной станции оставалось чуть больше недели. Напряжение в вагоне можно было резать ножом. Бык выжидал, и все ждали, когда он начнет действовать.
Утром этого дня умерла еще одна жертва дизентерии. Это был старик из политических, бывший железнодорожник. Перед смертью он бредил, звал жену, просил прощения у детей за то, что не уберег.
«Сколько их еще будет?» — спрашивали в отчаянии. «Мы бессильны что-либо изменить». «Система работает на уничтожение, мы можем только замедлить процесс», — философски заметил профессор Воронцов.
Но в этот день произошло и кое-что хорошее. Неожиданно хорошее: когда поезд остановился на полустанке для загрузки угля, к вагону подошла старуха в телогрейке. Местная, из железнодорожных рабочих.
«Который тут седьмой вагон?» — спросила она конвоира. «А тебе зачем, бабка?» — «Передачку принесла». «Какую передачку? Для кого?»
«Для всех. Слыхала, там люди болеют, вот, собрали по деревне». Она протянула узел, и конвоир растерялся, ведь инструкции про такое не было.
Пока он соображал, старуха быстро сунула узел в руки Анне через решетку. «Держи, дочка. Там хлеб, сало, лук».
И она достала из-за пазухи маленький пузырек: «Самогон для дезинфекции, раны промывать». «Откуда вы знаете?» — удивилась Анна. «Люди говорят по всей дороге про женщину в мужском вагоне».
«Про то, как она больных спасает. Держись, милая, Бог не оставит». Конвоир опомнился, прогнал старуху, но узел остался.
Когда его развернули, там действительно был хлеб, кусок сала и несколько луковиц. Для вагона, где люди голодали, это было богатство. Но главное — это был знак.
Знак того, что о них знают и они не забыты. Что где-то там, снаружи, есть люди, которые сопереживают. Разделили все поровну, даже Быку дали долю по справедливости.
Он взял, но есть не стал. Он смотрел, как другие жуют хлеб, растягивая удовольствие. «Почему не ешь?»
